Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 85)

Начался последний смертный бой подкреплённых свежими войсками поляков, с изнемогавшими от усталости рыцарями. Витовт, приведший наёмные полки вовремя, на подмогу был всюду. Со всех сторон загремели трубы польских и литовских войск. Ободрённые прибытием помощи, а также видом своего обожаемого князя, литовско-русские войска с новой яростью бросились в последний бой, огибая всё более и более правый фланг врагов. Победный гимн немцев теперь умолк. Бились молча, долго, с остервенением. Толпы рыцарей, теснившихся теперь с трёх сторон, начали стискиваться в нестройную кучу. Ряды смешались. Не было слышно больше ни командных слов, ни приказания начальников. Свои и враги перемешались, и началась страшная неописуемая борьба народов, борьба двух ненавидящих друг друга рас — германской и славянской.

Энергия и дикая удаль славян сломили наконец пресловутую тевтонскую фурию: немцы поколебались. Ряды их редели.

Вдруг, заглушая шум битвы, крики и стоны раненых, снова, как в начале боя, раздался оглушительный, дикий вой и визг, не имевшие даже подобия человеческого крика. Они неслись с флангов и с тыла рыцарского войска. Это татары султана Саладина, обманув преследовавшего их неприятеля, сделали громадный объезд, и напали в решительный момент боя на фланг и на тыл рыцарских войск.

Железное кольцо охватило теперь всю рать немцев и, медленно сжимаясь, душило их в своих объятиях.

Одновременно, предводимые самим Криве-Кривейто, возвратились на поле битвы и большинство жмудинских беглецов. Дикие сыны лесов, словно буря, ворвались в ряды стеснившихся рыцарей, и глухие удары их страшных дубин произвели ужасное опустошение в рыцарском войске.

Надежда на победу, так долго лелеявшая гроссмейстера и всю орденскую братию, улыбнувшаяся им два раза в течение этого рокового дня, исчезла. Надо было заботиться только о своём спасении.

Кружок старейших рыцарей толпился вокруг великого магистра и пытался дать отпор наседающим врагам. Но всё напрасно. Теперь численное превосходство было на стороне противников, железное кольцо стискивало рыцарей всё сильнее и сильнее.

Великий магистр

Ни один удар поляков и их союзников, ни один выстрел из лука не пропадал даром, а невидимые враги-татары протискивались под рыцарскими лошадьми, распарывали им брюхо короткими, но острыми ножами и валили тяжело вооружённых латников беспомощно на землю. Неотразимые арканы свистали в воздухе, стаскивали с сёдел или душили насмерть самых храбрых. Дикие раскосые киргизские лица в рысьих шапках рыскали всюду. Орда султана Саладина ворвалась в самое сердце рыцарских войск и производила в нём страшное истребление. Скученные, сбитые, теснимые, рыцари не могли оказать никакого сопротивления этим сынам пустыни, воевавшим с ними без всяких правил и условий рыцарских. Броситься под лошадь, распороть ей брюхо, а потом, свалив рыцаря, зарезать его тем же ножом ничуть не считалось предосудительным для татарина, который воевал только для добычи. А добычи много было на рыцаре: золотые цепи, золотые рукояти мечей, стремена и дорогие шарфы, вышитые золотом и жемчугом были обычными украшениями светских рыцарей-гостей, а их было немало в войске рыцарей-монахов.

Но на помощь врагам немцев присоединился ещё союзник — измена. Местное земское и поморское рыцарство было крайне угнетено орденским рыцарством. Оно шло на бой со своими братьями-славянами только из-под палки. Когда же стало ясно, что решительный бой проигран немцами, прусские и хельминские войска бросили наземь знамёна и частью бежали, а частью преклонили колена перед Витовтом и тотчас же устремились в бой со своими недавними владыками.

Измена своих, многочисленность не знающих пощады врагов, смерть многих тысяч храбрейших воинов поколебали наконец дух рыцрей. Один из комтуров, тот самый Генрих Тетинген, который приказывал носить перед собою два меча, чтобы обмочить их в польской крови, первый решился сказать великому магистру, что можно ещё, собрав уцелевших рыцарей, пробиться с ними сквозь цепь врагов.

Гроссмейстер был вне себя от бешенства и гнева. Два раза обманутый победой, поражённый в самое сердце изменой своих, он гордо закричал в ответ:

— Избави Бог, чтобы я покинул поле, на котором пало столько храбрых!

Снова подняв свой тяжёлый меч, он бросился в самую жаркую свалку! Но ни его геройство, ни чудеса храбрости всей орденской братии — ничего не могли теперь сделать с беззаветной удалью и безграничной храбростью славянских ополчений. Скоро бой превратился в громадную травлю рыцарей в белых плащах и их первых пособников «гербовых»; их травили, ловили, избивали во всех направлениях. Орденские войска всюду сдавались и преклоняли колена перед победителями. Только одна часть рыцарского войска, притиснутая к деревне Танненберг, дралась отчаянно. Ею командовал сам великий маршал Фридрих Валленрод.

Витовт, мчавшийся теперь победителем по заваленному телами полю, заметил этот отчаянный бой и сам со своими приближенными воеводами бросился в свалку. Маршал заметил его и, желая хотя бы дорого продать свою жизнь, пришпорил коня и бросился прямо на него, рассчитывая поразить его неожиданным ударом.

Смелый план немца чуть не удался. Между ним и великим князем не было никого из ратников, который мог бы удержать стремление великого маршала, обладавшего колоссальной силой. В нескольких шагах находился только князь Давид Смоленский, только что прибежавший со своими смолянами на место битвы. Он быстро бросился вперёд, прикрываясь щитом, но поскользнулся в луже крови, и успел только, падая, ударить коня маршала концом меча по морде. Бешеный конь сделал отчаянный вольт в сторону. Меч Валленрода скользнул по шлему Витовта и всей силой ударил по шее его лошадь. Конь был убит, но великий князь спасён. Подоспевшие смоляне бросились с топорами на Валленрода и защитили великого князя. Скрежеща зубами, кинулся маршал обратно, но в ту же самую секунду что-то мягкое хлопнуло его по лицу, скользнуло по шее и затянулось на ней мертвою петлей. Проклятие так и замерло на его губах.

— Вур! Вур! Алла! Алла! Вот она магистра! Моя маггистра! — раздался радостный крик — и молодой татарин на бойкой лошади словно из под земли вырос перед великим князем.

— Государь! — говорил он в волнении, таща на аркане только что поверженного рыцаря, — вот она самая магистра, жива ли, нет ли, не знай! Самая магистра. Помни, моя Туган-мирза на аркан взал. Туган-мирза!

Бой в этом месте кончился, остальные немцы сдались.

Приближённые князя бросились к поверженному рыцарю и перерезали душившую его петлю, но было уже поздно, аркан сделал своё дело: маршал был мертв. Безобразное по природе, изрытое оспою, лицо его теперь было ужасно. Налитые кровью глаза выскочили из орбит.

Витовт подошёл к погибшему врагу. На глазах у него блеснули слёзы. Он набожно перекрестился и жестом подозвал татарина.

— Ты лихой джигит и заслужил свою награду! — проговорил он ласково, — а теперь скачи к султану Саладину, пусть ведёт войска прямо вон к тому лесу — там у рыцарей лагерь.

Туган-мирза бросился в ноги великому князю и поцеловал край его одежды, затем снова вскочил на коня, свистнул особым посвистом и умчался, словно буря, со своими татарами к центру позиции, где ещё кипел последний отчаянный бой.

— А тебя как мне благодарить, князь? — обратился он к смоленскому князю, — я тебе обязан жизнью. Если бы не ты, не спас бы меня шлем от меча этого Голиафа, — Витовт указал на поверженного маршала. — А твои смоляне грудью удержали врагов, они вырвали победу у немцев!

— Все в руце Божией, — отвечал князь Давид. — Он один властен и в победе, и в поражении.

— Но у земных владык есть власть награждать храбрость и отвагу. Говори, доблестный витязь, чем могу отблагодарить тебя за спасение?

— Дозволь, государь, с моими смолянами сделать натиск на Штейнгазен, — нерешительно проговорил молодой богатырь.

— Это не награда, — улыбнулся Витовт. — Я тебя не держу. Завтра утром я двину туда же мои полки. Помни, князь Давид Святославич, я у тебя в долгу. А князь Витовт никогда в долгу не оставался. Проси, чего знаешь, теперь или после, всё исполню, клянусь своим княжеским словом!

Он обнял князя Давида и крепко прижал его к сердцу.

— А теперь туда, туда! — Витовт показал на курган, на котором снова виднелось большое королевское знамя, — поздравить короля с победой.

Оруженосцы подвели коней обоим. Они помчались, окружённые уцелевшими литовско-русскими витязями.

Со всех сторон громадного поля, заваленного теперь десятками тысяч трупов, стекались к высокому холму, на котором виднелось королевское знамя, отряды польских и литовско-русских войск и отдельные воины, отбившиеся от своих хоругвей во время горячего боя. Тащились и ползли раненые.

Большинство возвращавшихся воинов тащили на арканах или гнали перед собою связанных пленных рыцарей и гербовых латников. Вдали неслись конные отряды, продолжая дело истребления и уничтожения. Рыцари и их воины пытались прятаться по кустам, лесам и болотам, но аркан татарина или дубина литвина приканчивали их и там. Только немногие, попадавшиеся на глаза польским витязям или наёмным дружинам, избегали общей участи.

Гостям рыцарским, и особенно герцогам Казимиру Штетинскому и Конраду Силезскому, не повезло в этот день.