Гавриил Хрущов-Сокольников – Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы. Исторический роман-хроника (страница 41)

— Зачем ты говоришь неправду, высокорожденный граф? Час назад я слышала звук трубы, а не видела того, кто трубил, но я узнала звук литовского рога: послы отца моего под стенами замка!

Что мог возражать на это рыцарь?!

Командор задумался. Несколько минут тому назад он готов был бы освободить княжну на условии принятия христианства, даже пожалуй без условий, но, по мере того, как он вглядывался в её чудные черты, в дивные очертания её форм, злой демон-искуситель смущал греховной мечтой всё больше и больше его грешную душу. Отдать её теперь, лишиться её в эту минуту? Да он не взял бы за неё и полкняжества, а уж не каких-то пленных рыцарей! Он пожирал её глазами, пальцы рук его судорожно сжимались, он, как хищный зверь готов был броситься и смять красавицу в своих железных объятиях. Старый развратник проснулся под белой мантией рыцаря-монаха.

Казалось, и Скирмунда заметила перемену, произошедшую в лице рыцаря, она инстинктивно подалась ещё назад, и, гордая, величавая, ещё раз смерила взглядом командора.

— Нам с тобой, граф, говорить больше нечего, пошли сказать отцу, что ты несогласен, и если возгорится война, кровь убитых ляжет на твою голову.

— Освободить тебя я не вправе! У меня есть старшие, пусть они рассудят дело. Сегодня я напишу великому магистру — как он решит, — неуверенно проговорил он. Ему теперь хотелось под каким бы то ни было предлогом задержать княжну в замке.

— Раб! — воскликнула с гневом Скирмунда, — зачем же ты говорил со мной как власть имеющий. Зови сюда своего великого магистра, я хочу говорить с ним! Ты же не услышишь от меня больше ни слова!

Граф задрожал. Он был оскорблён самым чувствительным образом; честолюбец в душе, он не признавал в конвенте иной власти, кроме собственной. А его называют рабом!

Он хотел отвечать, отвечать дерзко и надменно, но сдержался.

— Я ухожу, надеюсь, ночь успокоит тебя, княжна, и завтра ты будешь общительнее. — он направился к двери. Княжна не тронулась с места; очевидно, она решилась сдержать слово.

Командор вышел, и замок глухо щёлкнул в наружной двери. Княжна несколько секунд стояла недвижима, словно боясь, что из-за двери снова покажется омерзительная фигура палача-капеллана или зверское лицо командора, потом вдруг залилась слезами и, бросившись на колени, подняла руки по направлению к узкому окошку, сквозь узорные стёкла которого ярко вливались в комнату лучи заходящего солнца.

— О, богоподобная среброкудрая Праурима! — воскликнула она, — спаси меня от этих злых людей, спаси меня от их козней, спаси меня от моего собственного отчаянья! Я поклялась быть твоей верной слугой, спаси меня, вырви меня из этой клетки. Я гибну здесь, я задыхаюсь, я умираю от голода и жажды.

Долго ещё со слезами молилась княжна; вдруг в соседней комнате стукнул замок, и дверь скрипнула; она вздрогнула и вскочила с колен, ожидая, что в ту же минуту взойдёт один из гонителей, но никого не было. Движимая любопытством княжна приотворила дверь в соседнюю комнату и изумилась: у порога стояла миска с мясом и хлебом, а рядом дорогая чаша с водою и бутылка с вином.

Она вскрикнула от радости и бросилась к пище: уже три дня злодей капеллан морил её голодом.

Глава XXIII. Совет

Ранним утром следующего дня все рыцари опять были созваны на совет командором. Один только капеллан не присутствовал. Ещё с вечера он был арестован лично самим командором, и теперь сидел в своей келье под замком.

— При всём желании, я не могу исполнить требование князя Вингалы раньше нескольких дней, — сказал командор собравшейся братии. — Отец капеллан чрезмерно усердствовал в деле обращения княжны, на руках её следы оков, она истощена голодом и жаждой. Как можем мы отдать её в таком виде отцу? Ведь это будет новым вызовом!

— Лучше отдать так, чем отказать в выдаче! — заметил брат-госпитальер.

— Тут всё дело во времени, — ответил командор, — следы оков сгладятся через неделю, она оправится, а между тем, мы можем спросить совета у великого магистра или у гроссмейстера! Чтобы самим не быть в ответе.

— Но что же сказать её отцу? — спросил госпитальер.

— Я уже подумал об этом. Мы можем сказать, что она больна, в забытьи, что везти её теперь невозможно! Только бы время отсрочить! — заметил граф Брауншвейг.

— Но если послы потребуют её видеть? — вставил своё замечание брат Геро.

— Их можно не допустить, — возразил госпитальер. — Или даже, в случае крайности, разве медицина не даёт нам таких средств, с помощью которых человек, без вреда для здоровья, может казаться мёртвым!

— Вот это аргумент, против этого спорить не могу, — отозвался брат Геро. — Всю жизнь боялся я вашей латинской кухни, она людей и оживляет, и морит!

— Брат Геро, — строго произнёс командор, — мы собрались не шутки шутить, а решать важный вопрос. Я со своей стороны вполне разделяю мнение брата госпитальера: если послы будут настаивать, можно будет прибегнуть к снотворному зелью! Цель оправдывает средства.

Вся братия наклонением головы одобрила предложение своего начальника и отправилась по ранее определённым местам замковой стены в ожидании появления литовских посланцев.

Они не замедлили явиться, и снова звук рога заявил, что они ждут ответа.

По-вчерашнему командор с телохранителями выехал к ним навстречу.

— Каков будет твой ответ, старший из крыжаков? Принесла ли ночь тебе хорошие думы? — с усмешкой спросил Вруба.

— Со своей стороны я готов исполнить требование вашего князя, но, видно сам Бог кладёт преграду: княжна Скирмунда внезапно заболела и лежит в забытьи. Раньше недели вряд ли ей можно будет оставить замок, — командор старался говорить искренно.

— Новая уловка, — воскликнул Вруба, — отчего ты не сказал мне этого вчера?

— Вчера она была совсем здорова, а сегодня в ночь занедужила!

— Уж не так ли, как в Мариенбурге сыновья нашего пресветлого короля Витовта Кейстутовича? Знаем мы вас, крыжаков, человека уморить у вас нипочём, словно лисицу на приводе.

— Посол, как ты смеешь оскорблять меня?! — воскликнул командор.

— Не лги, немец, княжна здорова, ты только хочешь оттянуть время, чтобы собрать рать.

— Чем я могу убедить тебя? — возразил командор.

— Покажи мне больную княжну.

— Не могу я пустить в замок тебя как соглядатая, чтобы ты мог видеть всё устройство наших укреплений. Когда стемнеет, пошли выборного или ступай сам, я проведу тебя с завязанными глазами до покоя княжны, ты своими глазами убедишься, что она больна и ехать не может, дай знать князю — как он прикажет.

— Я не смею вернуться к князю без решительного ответа.

— В таком случае, вези ему мой ответ: согласен я на обмен, но княжна больна, вы не довезете её и двух миль. Ступай в Эйраголу, вернись с князем и с пленными.

— Чтобы вы, собравши ваших крыжаков, отбили их силой, — усмехнулся Вруба, — нет, брат, милости просим к нам, в Эйраголу. У нас стены высокие, а рвы глубокие. Помнишь, твои же слуги вымеряли? Там и обменяем пленных, только сумленье меня берет, что княжна недужна: не хочешь ли ты время проволочить да меня кругом пальца провести? Не на того напал. Изволь — будем ждать неделю, только ты мне княжну покажи. Никому не доверю, сам поеду! — решительно заявил Вруба. — Едем!

Командор смутился. Он не думал, что Вруба так легко согласится ехать в замок, где его мог ожидать тягостный плен. Он вспомнил, что мнимая болезнь Скирмунды — только предположение, и искал возможности выпутаться из этого положения.

— Изволь, — проговорил он после раздумья. — Я поеду спросить у рыцарского совета, можно ли тебя допустить в замок, и тогда дам тебе знать. Но помни, не иначе как одного, без оружия и с завязанными глазами.

— Ладно, — согласился Вруба, — но только помни, что если к полудню ты меня не допустишь к княжне, я возвращаюсь в Эйраголу, и тогда пусть рассудит меж нами сам великий Перкунас!

— Я согласен! — произнёс, в свою очередь, командор, — раньше полудня я дам тебе ответ. — Жди меня на этом месте.

Он торжествовал: у него было три часа впереди.

После вчерашнего разговора Скирмунда, подкрепленная пищею и утолившая мучившую её жажду, сладко и крепко уснула на мягком и чистом ложе, и в первый раз после целого месяца плена луч надежды сверкнул в её воображении.

Она слышала звук труб. Они здесь, они близко — её родные литовцы, они пришли за нею, они пришли вырвать её из позорного плена.

Утром, чуть свет, тот же звук литовской трубы разбудил её, она бросилась к окошку, но, увы, окно было прорезано в противоположную сторону, да и круглые литые стёкла, вставленные в свинцовую раму, пропуская свет, мешали рассмотреть что-либо. Но она приободрилась, жажда жизни сменила мрачную тоску отчаяния; она знала, что близкие ей люди тут, за стеной, что миг свободы близок!

Прошло более часа томительного ожидания. Никто не шёл к ней, и звуки рога смолкли. Вдруг в соседней комнатке послышался шум и смолк. Княжна пошла взглянуть, что он означает, и опять, как вчера, нашла пищу и питьё в серебряном дорогом кубке. На этот раз это была не вода и не вино, а душистый сладкий мёд, любимый напиток литовцев. Тюремщики, очевидно, начинали человечнее обращаться со своей жертвой.

Княжна с досадой увидала эти новые признаки продолжающейся неволи, но молодость и жажда жизни взяли своё, она подняла чару с мёдом и почти до половины осушила её. За дверью послышался легкий шорох, но она его не заметила, снова вернулась в свой покой и подошла к окошку. Ей почему-то до боли захотелось подышать чистым воздухом, и она дёрнула за раму, но окно было глухое и руки княжны бессильно опустились.