Гавриил Державин – Признания первого министра юстиции России (страница 2)
В Витебске Державин набросал капитальный труд – аналитическую записку – «Мнение об отвращении в Белоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных промыслов евреев, об их преобразовании и прочем». Записку эту чаще всего называют «Мнением о евреях». Легче всего представить Державина обыкновенным антисемитом, пристрастно относившимся к иноверцам. Доля пристрастности в его предложениях есть. В то же время, идеи по уравнению еврейского народа с остальными народами империи высоко оценил историк литературы Ефим Эткинд, назвавший одну из своих статей запальчиво: «Державин не был антисемитом».
Между прочим, Державин всерьёз задумался о психологии народа, в котором осознание собственной избранности переплелось с комплексами вечно гонимых изгоев. Эту прозорливость Державина, а также его идеи по уравнению еврейского народа с остальными народами империи высоко оценил историк литературы Ефим Эткинд. Ведь Державин намеревался уничтожить диаспорные организации – кагалы, но не забывал и о просвещении евреев. При следующем императоре споры о статусе поляков и евреев продолжились – в том числе и в Сенате. Противоречия, связанные с этой темой, стали одним из поводов для окончательной отставки Державина.
В первые годы правления Александра I Державин работал напряженно, сутками напролёт – и, кроме прочего, создал документ, который окрестили «Конституцией Державина». Ему виделся Сенат, состоящий из двух частей. В каждой части – по несколько департаментов. Каждый департамент возглавлял министр, в спорных случаях вопрос рассматривался на общих собраниях. Подумал Державин и о «четвёртой власти»: он считал необходимым регулярную публикацию сенатских материалов в прессе. Свои проекты «конституций» извлекли из рукавов Платон Зубов и большой поклонник британских порядков Никита Панин. В итоге был принят «царский» вариант с незначительными поправками из державинского проекта…
В этой книге мы собрали литературное наследие Державина – государственного деятеля. Документы, без которых невозможно представить себе историю России. В них проявился и правдолюбивый характер Державина, его художественная натура. В них мы найдём немало полезного – в том числе и для будущих преобразований России. Опыт, связанный с лучшими годами империи, не должен пропадать даром. Кредо Державина-политика известно и по его замечательным строкам:
В 1802 году император назначил Державина министром юстиции России с одновременным выполнением функций генерал-прокурора. Гаврила Романович вошёл в число первых министров Российской империи – и по широте обязанностей считал себя старейшиной правительства. Ведь законам должны подчиняться все… Державин стал одним из создателей третейских судов, прообраза Арбитражного суда. Обращаясь к судьям, он писал: «Ваш долг монарху, Богу, царству \\ Служить и клятвой не играть; \\ Неправде, злобе, мзде, коварству \\ Пути повсюду пресекать».
Несмотря на преклонный возраст, Державин энергично взялся за дело и вскоре стал мощным противовесом молодым реформатором в кругу самодержца. Министр юстиции стоял на страже самодержавия, опасаясь, что преобразования ограничат его власть. Его ведомство работал слаженно и дисциплинированно, а по рабочему дню министра можно судить о его невероятной выносливости… Поэту досталась колоссальная власть. Но на совещаниях Державин замечал, что император холодноват с ним. Что он отдает предпочтение своим молодым соратникам. Однажды, при всех, в ответ на очередную державинскую тираду о юстиции, Александр I выпалил гневно: «Ты меня всегда хочешь учить. Я самодержавный государь и так хочу». В начале октября 1803 года Державин приехал во дворец с докладом – и император его не принял. А на следующий день юстиц-министр получил рескрипт, в котором царь хвалил его за исправную работу, но просил сдать министерский пост из-за множества жалоб…
При этом государь повелевал Державину продолжить работу в Сенате и Верховном совете. Возможно, император надеялся, что старик оставит министерство без боя. А Державин написал государю горячее, нервное письмо, «в котором на-помянул с лишком 40-летнюю ревностную службу и то, что он при бабке его и при родителе всегда был недоброхотами за правду и истинную к ним приверженность притесняем и даже подвергаем под суд, но, по непорочности, оправдан и получал большее возвышение и доверенность». Словом, Державин напросился на аудиенцию. В четверг в десять часов утра государь его принял. Надоевший министр начал напористо, требовал обосновать отставку. А император, как вспоминал Державин, «ничего не мог сказать к обвинению его, как только: „Ты очень ревностно служишь“. – „А как так, государь, – отвечал Державин, – то я иначе служить не могу. Простите“. – „Оставайся в Совете и Сенате“. – „Мне нечего там делать“. – „Но подайте же просьбу, – подтвердил государь, – о увольнении вас от должности юстиц-министра“. – „Исполню повеление“». Так произошла первая в истории России отставка министра. Со стороны Державина это был смелый, принципиальный шаг. Оставаясь сенатором, он сохранил бы высокое министерское жалованье – 16 тысяч в год. А к отставке из министров получил бы в вознаграждение за труды высший орден империи – Святого Андрея Первозванного. Державин выбрал свободу от интриг. В своем «Рассуждении о достоинстве государственного человека» (с него мы начинаем эту книгу) Державин, будучи уже в отставке, поставил высокую мерку для тех, кто намерен служить Отечеству. Это выстраданная позиция.
Читателей этой книги ждет путешествие в политическую жизнь далекого прошлого. Но вы найдете в этих ристалищах немало актуального. Разумеется, политические заметки Державина написаны старинным слогом, присущим тому времени. Но продраться сквозь него не так уж сложно, если у вас есть интерес к документальной исторической правде. Державин, как правило, писал о себе в третьем лице – таковы традиции того времени. Надеюсь, что это не усложнит вам чтение. Главное, что опыт великого поэта и государственного деятеля эпохи взлёта Российской империи не должен пропадать втуне.
Его следует изучать и знать – себе на пользу.
Рассуждение о достоинстве государственного человека
Одобренное благосклонным вниманием почтенных посетителей разсуждение, читанное в 5 беседе нашей, о любви к отечеству, вдохнуло и в меня дерзновенную мысль покуситься на опыт такого же сочинения о достоинстве государственнаго человека, для того что он более других сограждан должен быть одушевлен, движим и руководствован сею благородною страстию. Он должен любовью к отечеству жить, вливать ее в своих подчиненных и быть примером в ней всему государству.
Но при первой черте сего моего покушения чувствую или предузнаю уже недостаток в моих способностях, а также и препону в свободном изъяснении моих мыслей. Не стыжусь в сем признаться, для того что поручаю себе внушать1 единственно истине и чистосердечию. Недостаток мой исповедую в том, что я был воспитан в то время и в тех пределах Империи, когда и куды не проникало еще в полной мере просвещение наук не токмо на умы народа, но и на то состояние, к которому принадлежу. Нас научали тогда вере – без катихизиса; языкам – без грамматики; числам и измерению – без доказательств; музыке – без нот, и тому подобное. Книг, кроме духовных, почти никаких не читал, откуда бы можно было почерпнуть глубокия и обширныя сведения царственнаго правления; а потому и не льщуся я удовлетворить блистательной теории нынешних политиков, ниже пленить слушателей убедительным слова моего красноречием. В препятствие же себе предполагаю то, что быв сам правителем многих и немаловажных частей государственнаго строительства и находясь теперь простым гражданином, опасаюсь, чтоб не отнесено было чего похвального к моему, а наставительнаго или паче укоризнен-наго к другим лицам. Я весьма сего не желаю. И по сим причинам, или лучше, по знанию враждебнаго света и шаткости сердца человеческаго надлежало бы мне тотчас остановить перо мое и не касаться нежных струн самолюбия; но поелику побуждает меня любовь к отечеству, чтоб сообщить ему нечто полезное; поелику живу я в такое благополучное и редкое время, когда дозволяется мыслить и что мыслим, говорить свободно, то и заменяю я недостаток моей теории опытами слишком сорокалетней службы, в которой, без всякой подпоры и покровительства, начав с звания рядоваго солдата и отправляя чрез двенадцать лет самыя нижния должности, дошел сам собою до самых высочайших; в разсужденйи чего и думаю, что сказанное мною заслужит некоторое уважение. Касательно же неудобства откровенно говорить, всякий благоразумный разсудит, что закатившийся отблеск планеты не затемняет сияющих светил, и тень скончавшихся не пугает бодрственно живущих, как и никакая мечта не должна огорчать благоразумия. Но ежели бы и принял кто из сказаннаго мною нечто с некаким намерением, то поелику истины, разсеянныя в моих сочинениях, давно всем уже известны и с благоугодностию приняты моими соотечественниками, и потому не позволяю я себе мыслить, чтоб они и ныне в каком превратном смысле истолкованы были. Я здесь не скажу ничего новаго, но только то, что в продолжение сказанных лет в разных моих должностных занятиях, в частых, скорых и неожиданных переменах фортуны, по ревности моей к благу общему, заметить мог и на досуге, между отправлением дел и разсеянной жизнью, пламенными чертами поэзии успел бросить на бумагу; но теперь в спокойном положении, елико в силах, с пристойною обдумчивостию собрал все те искры в одну совокупность, и при старости моей по опытам составлю идеал или мысленный образ государственнаго человека. Не думаю, чтоб на меня кто за сие вознегодовал. Впрочем, ежели я дерзал говорить Екатерине, что она за всякую слезу и каплю крови народа ея пролитыя Всевышнему ответствовать должна; Павлу, – что правда лишь над вселенной царь; Александру, – чтоб был на троне человек, то не опасаюсь я никакой себе и ни от кого за истину неприятности. Я беседую с прямыми сынами отечества, и сердце всякаго из вас вступится за меня. Так, ежели величие души познается из небоязненных изречений правды, то коль несравненно суть те более, которые, внимая ее, не огорчаются. Сие великодушие, сия безсмертная слава в особенности принадлежит тем монархам, пред престолом которых имел я счастье предстоять.