Гавриил Бунге – Гнев, злоба, раздражение. Учение Евагрия Понтийского о гневе и кротости (страница 1)

Схиархимандрит Гавриил (Бунге)

Гнев, злоба, раздражение: Учение Евагрия Понтийского о гневе и кротости

На аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона.

[Христос] освобождает нас от аспида и василиска, которые противодействуют духовному деланию, и защищает нас от льва и дракона, которые противодействуют созерцанию.

Учение Евагрия Понтийского о гневе и кротости

Перевод с немецкого священника Владимира Зелинского

Третье издание, исправленное

Рекомендовано к публикации

Издательским Советом

Русской Православной Церкви

ИС Р23-245-3545

Перевод сделан по изданию: Gabriel Bunge. Drachenwein und Engelsbrot: Die Lehre des Evagrios Pontikos.Von Zorn und Sanftmut. Verlag. «Der Christliche Osten» GmbH. – Wurzburg, 1999.

© Гавриил (Бунге), схиархимандрит, 2014

© Сретенский монастырь, перевод, оформление, 2014

Введение

Агрессивность – вещь вполне естественная?

Мир, в котором мы живем, во все времена был отмечен насилием: насилием между людьми, насилием даже над нерожденной жизнью, насилием, царящим в отношениях между народами, наконец, насилием над природой, над окружающей средой, от которой зависит наше существование. С тех пор, как Каин убил своего брата, господствует закон насилия.

Современная психология даже пыталась истолковать эту вездесущую «агрессивность», то есть желание нападать, как нечто совершенно «естественное» и чуть ли не неизбежное. Однако от этого ничего не улучшилось. Инициативы, предпринимаемые с самыми добрыми намерениями, если взять, скажем, ООН, пытаются как-то ограничить всеобщее насилие между народами, но до сих пор это происходит опять-таки путем насилия. Увы, человеческая агрессивность от этого нисколько не уменьшилась, скорее наоборот. Кажется, что в цивилизованных и «миролюбивых» государствах насилие над людьми и вещами неудержимо возрастает. Словно «дьявола отпустили на свободу».

Так оно и есть. Весь мир лежит во зле (1 Ин 5,19), не в каком-то безликом зле или злобе, но во власти зла личностного, то есть сатаны. Правда, многие просвещенные умы не хотят слышать об этом сегодня, когда некоторые уже официально «простились с дьяволом». Слишком уж это попахивает обскурантизмом и как будто только содействует все более распространяющейся «культуре зла». Говорится, что не следует поминать черта. Совсем наоборот! Зло следует называть по имени во всех его формах, и прежде всего зло персонифицированное, ибо только так можно раскрыть все его уловки.

Конечно, сатана ничего не имеет против разговоров о «естественной агрессивности» человека, ибо под этим выражением может скрываться очень многое. И поскольку в соответствии с современным пониманием эта агрессивность «естественна», то, стало быть, в основе своей она не подлежит оценочному суждению, так что поневоле приходится с ней смиряться. И так, ко всеобщему ущербу, живет большинство людей даже и в Церкви. Удивительно то, что в определенном смысле так было всегда, даже и тогда, когда не существовало современного понятия агрессивности, о вспыльчивости (thymikón) говорили как о свойстве души, однако гнев (thymós) и ярость (orghé) считались пороками. История Церкви, основанная Тем, Кто сказал о Себе: Я кроток и смирен сердцем (Мф п, 29) и Кто учил нас, что именно этому мы должны научиться от Него, вся пронизана насилием.

Здесь мы не имеем в виду такие события Средневековья, как крестовые походы или сожжение ведьм, на которые обычно ссылаются в данном контексте. Гораздо удивительней агрессивность, которую обнаруживали многие церковные люди в отношении к себе подобным, в особенности тогда, когда можно было обвинить другого в ереси или хотя бы навлечь на него тень подозрения в ней. Тогда даже известные отцы Церкви не находили ничего дурного в том, чтобы, по крайней мере на словах, излить на другого ничем не сдерживаемую агрессивность.

Известной жертвой этой внутрицерковной агресссивности был человек, который сам немало размышлял над «гневом» – Евагрий Понтийский (345 – ок. 399)[1], сначала ученик Василия Великого и Григория Назианзина, а позднее, как монах египетской пустыни, – Макария Великого и его тезки Макария Александрийского. У Евагрия мы находим исключительно разработанное учение о гневе, над которым стоит как следует поразмыслить. Евагрий был также великим учителем молитвы и мистической жизни, которую – непосредственно или косвенным образом – копировали в последующие времена. Так вот, неконтролируемая агрессивность, что понимают только немногие, – это величайший враг духовной жизни в целом и, в частности, смертельный враг молитвы.

«Если наилукавейший бес, многие употребив [хитрости], не может помешать молитве праведника, то он немного отступает, но затем, когда молитва закончена, мстит ему. Ибо этот бес либо возжигает гнев в нем, разрушающий наилучшее состояние [души], возникшее в результате молитвы, либо побуждает к неразумному наслаждению и глумится над умом»[2].

В мои намерения не входит научная или хотя бы исчерпывающая разработка темы гнева у Евагрия. Мне кажется гораздо более важным попытаться проанализировать то духовное ведение, которого достиг понтийский монах, так, чтобы предоставить каждому возможность извлечь из этого пользу для собственной духовной жизни. Ибо какой смысл в том, чтобы с полным пониманием и «удовольствием говорить о делах отцов», если при этом мы не потребуем от себя лично «поступать так же, приняв на себя те же труды»[3]? Это было бы mutatis mutandis (с определенными оговорками) то же самое, что и вера для бесов: она им совершенно без ПОЛЬЗЫ (см.: Иак 2, 19).

Однако мы совершенно неверно поняли бы Евагрия, если бы увидели у него лишь простое осуждение порока. Страсть, как и вообще зло, не имеет сама в себе никакого бытия. Скорее она постоянно утверждается как болезнь – по-гречески она называется также páthos (как нечто вторичное, паразитирующее на душе и ее способностях, которые по своей природе, будучи сотворены Богом, здоровы) [4]. Порок – это всегда лишь извращение существа, сотворенного добрым. Так и гнев есть не что иное, как противоестественное, извращенное проявление одного из двух иррациональных, однако самих по себе добрых[5]начал души, а именно – ее «яростной части» (thymikori). Ее действие «в соответствии с природой» есть не что иное, как противостоящая пороку добродетель.

Следовательно, невозможно ни понять порок, ни эффективно бороться с ним, если прежде не знать добродетели, противостоящей ему. Однако мы постигаем ее лишь в той мере, в какой упражняемся в ней и усваиваем ее. В случае гнева такой добродетелью будет христианская любовь (agape)[6], которая проявляет себя как снисходительность, терпение и так далее, для Евагрия же – прежде всего как кротость (pradtes).

Кроткая любовь творит именно то, чему препятствует противоестественный гнев. Если гнев является разрушителем созерцания, ибо он ослепляет [7] ум, то «мать познания»[8], кроткая любовь, делает его [ум] созерцательным[9]. И если гнев делает молитву невозможной[10], то при «совершенной и духовной любви» «осуществляется молитва в духе и истине»[11].

Итак, ставка в этой игре очень высока. Кто дает овладеть собой гневу, тот не может реализовать своего собственного призвания, вложенного в него при творении. Ибо ум был создан именно для того, чтобы он познавал[12], а молитва, в которой познание Бога достигает своего наивысшего выражения, есть «действие, подобающее достоинству ума, или наилучшее и подлинное его употребление» [13]. Тот, кто всеми силами стремится к «истинной молитве» и в то же время впадает в гнев или памятозлобие, подобен безумному[14]. Столь же безумному, как и тот, кто, желая лучше видеть, выжигает себе очи раскаленным железом…[15]

На карту поставлено наше достоинство творений Божиих, одаренных разумом (logos), которые в силу этого дара обретают способность войти в непосредственные, личные отношения со своим Творцом. Ибо что остается человеку, если он не может осуществить этого истинного своего призвания?

Глава первая

Образ человека у Евагрия

Чтобы понять то исключительное значение, которое Евагрий придает роли гнева в духовной жизни, а еще более его противоположности – любви и кротости, прежде всего необходимо рассмотреть, какой образ человека он кладет в основу своего видения. Здесь мы удовольствуемся лишь общими соображениями на эту тему, но позднее мы подробнее остановимся на определенных ее аспектах.

Основные черты образа человека у Евагрия, несмотря на то что они явно облечены в одежды греческой философии, глубоко укоренены в Библии. Ведь речь постоянно идет о человеке, ум которого (nous), стержень его личности, был сотворен по образу Божию (Быт 1,27)[16] – и этого свойства он никогда не теряет[17], хотя по своей греховности и является «отпавшим образом»[18]. Конечно, он должен отложить прежний образ жизни ветхого человека, истлевающего в обольстительных похотях (Еф 4,22), дабы в самой основе своей облечься в нового по образу Создавшего его (Кол 3, 10)[19], Который во Христе делает его новой тварью (см.: 2 Кор 5,17) еще до того, как он становится восприимчив к благодати Божией. Это «обновление» происходит во святом крещении [20]. Только такой «новый человек» становится – через посредство Сына и Духа – «истинным образом»[21], способным к «познанию Отца»[22].