Гастон Леру – Заколдованное кресло (страница 2)
– …
Г-н Лалуэт наклонился и увидел служителя, подающего письмо Максиму д’Ольнэ. Появление этого служителя с письмом сослужило весьма дурную службу: публика пришла в совершенное неистовство. Одни лишь члены президиума пытались сохранить некоторое хладнокровие. Однако видно было, как г-н Ипполит Патар, непременный секретарь Академии, трепещет всеми своими дубовыми листьями.
Что касается Максима д’Ольнэ, то он встал, принял письмо из рук служителя и вскрыл его. Он улыбался, слушая все эти вопли. А поскольку церемония еще не началась по причине ожидания отсутствующего г-на канцлера, то он прочел письмо и опять улыбнулся. И тогда на трибунах все повторили:
– Улыбается! Он улыбается!
Максим д’Ольнэ передал письмо своим воспреемникам, и уж они-то точно не улыбались. Вскоре текст письма был у всех на устах, а поскольку, передаваясь из уст в уста, он облетел весь зал, то и г-н Лалуэт смог ознакомиться с его содержанием: «Бывают путешествия и более опасные, чем вокруг собственной каюты!»
Казалось, содержание письма доведет возбуждение публики до крайности, но тут ледяной голос председателя, сопровождаемый звоном колокольчика, объявил, что заседание открыто. И трагическая тишина повисла в зале.
Максим д’Ольнэ уже вскочил на ноги – не просто храбро, а даже дерзко.
И вот он принимается читать свою речь.
Он читает ее глубоким, звучным голосом. Сначала благодарит, без тени угодливости, достославное Братство за честь, оказанную ему своим выбором. Потом, после краткого упоминания о горе, которое недавно потрясло Академию до самых ее основ, начинает говорить о монсеньоре д’Абвиле…
И говорит… говорит…
Рядом с г-ном Лалуэтом профессор бормочет фразу, которую г-н Лалуэт относит (ошибочно, впрочем) на счет чрезмерной долготы самой речи: «
А
А он все говорит, и ни единое непредвиденное происшествие не прерывает его.
Он приближается к концу своего похвального слова монсеньору д’Абвилю и тут оживляется. Он даже горячится, когда по поводу дарований выдающегося прелата излагает несколько общих идей о священном красноречии. Ораторствуя, он напоминает собравшимся о нескольких нашумевших проповедях монсеньора д’Абвиля, навлекших на него мирские громы и молнии за отсутствие якобы должного почтения к человеческой науке…
Тут движения новоиспеченного академика приобретают непривычную размашистость, словно и сам он вознамерился бичевать эту жалкую науку, дщерь нечестия и гордыни.
И в восхитительном порыве, который (конечно же!) вовсе не академичен, но от этого еще более прекрасен, ибо выдает моряка старого закала, Максим д’Ольнэ восклицает:
– Уже шесть тысячелетий томится Прометей, пригвожденный божественной карой к скале! Вот почему я не из тех, кого страшат людские громы и молнии! Я боюсь лишь грозы Божией!
Едва успел несчастный произнести эти слова, как все вдруг увидели, что он покачнулся, отчаянным жестом вскинул руку к лицу и… рухнул с трибуны во весь рост.
Стон ужаса взметнулся под купол… Академики всей гурьбой бросились к павшему… Склонились над недвижным телом…
Г-н д’Ольнэ был мертв!
И понадобились нечеловеческие усилия, чтобы заставить толпу очистить помещение.
Итак, он умер, как и за два месяца до него посреди торжественной церемонии приема в академики скончался Жан Мортимар, поэт, автор «Трагических ароматов», первый претендент на кресло монсеньора д’Абвиля. Он тоже получил письмо с угрозой, принесенное в Академию рассыльным, которого потом безуспешно пытались найти. Письмо гласило: «Ароматы порой бывают трагичнее, чем об этом думают!» А Мортимар, прочитав его, спустя несколько минут кувыркнулся с трибуны. Все это с сомнительной точностью выяснил г-н Гаспар Лалуэт, слушая жадным ухом безумные речи, которые велись в толпе, только что переполнявшей зал публичных заседаний Академии, а теперь выплеснувшейся на набережные в неописуемом смятении. Г-н Лалуэт был бы не прочь разузнать поподробнее, почему после кончины Жана Мортимара все так опасались несчастья с Максимом д’Ольнэ. Он отчетливо расслышал, как говорили о чьем-то мщении, но в выражениях столь нелепых, что он не придал этому никакого значения. Тем не менее, он счел своим долгом, хотя бы ради очистки совести, спросить имя того, кто решился на месть в столь необычных обстоятельствах. И получил в ответ такой странный набор созвучий, что всерьез решил, уж не смеются ли над ним. А поскольку уже вовсю близилась ночь (дело было в середине зимы), то он рассудил за лучшее вернуться домой, пройдя через мост Искусств, где несколько припозднившихся академиков и их приглашенных, все глубоко взволнованные ужасным совпадением, унесшим жизнь двоих собратьев, тоже торопились поскорее добраться до дому.
Однако, прежде чем нырнуть в тень, которая уже сгустилась над площадью Карузель, он спохватился и, остановив одного из этих господ, сходивших с моста Искусств, чья нервная походка все еще выдавала недавнее потрясение, спросил его:
– В конце концов, сударь! От чего он все-таки умер?
– Врачи говорят, от сердечного приступа.
– А тот, другой, от чего умер?
– Врачи говорят, от кровоизлияния в мозг.
Но тут между собеседниками легла некая тень и чей-то голос произнес:
– Враки! Оба умерли, потому что захотели сесть в
Г-н Лалуэт попытался было удержать эту тень за тень ее рукава, но она уже исчезла…
И он вернулся домой в глубокой задумчивости.
Глава 2. Заседание в Словарном зале
На следующий день после этих злополучных событий непременный секретарь Академии г-н Ипполит Патар вступил под арку Академии когда часы били полдень. Привратник встретил его на пороге своей каморки. Он протянул г-ну непременному секретарю его почту и сказал:
– Вы сегодня раньше всех, господин непременный секретарь. Еще и нету никого.
Г-н Ипполит Патар взял свою почту, которая была довольно увесистой, и явно собрался продолжить свой путь, не ответив ни слова честному малому.
Тот удивился:
– У господина непременного секретаря сегодня озабоченный вид. Оно и понятно – тут все нынче как на иголках,
И тут привратник совершил промах, добавив:
– А господин непременный секретарь уже читал в сегодняшней «Эпохе» про
Надобно заметить, что г-н Ипполит Патар имел особенность существовать как бы в двух ипостасях. В одной он был свежим розовым старичком, улыбчивым, радушным, приветливым, обаятельным, которого все в Академии величали запросто «мой добрый друг», исключая прислугу, разумеется, хотя и для нее он был образцом обходительности. Зато в другой своей ипостаси он представал перед окружающими как маленький сухопарый старикашка, желтый как лимон, нервный, злой и раздражительный. В такие минуты даже лучшие друзья обращались к нему не иначе, как «господин непременный секретарь» и старались не попадаться под руку. Слугам тоже с ним было не по себе. Этот феномен объяснялся тем, что г-н Ипполит Патар так любил Академию, что буквально разрывался пополам, чтобы служить ей, лелеять ее и защищать. Счастливые дни, дни великих академических триумфов, прекрасных торжеств, вручений наград «за заслуги» бывали отмечены Патаром розовым; а несчастливые дни, когда какой-нибудь грязный писака осмеливался не проявить должной почтительности пред Академией, этим божественным учреждением, были всегда отмечены Патаром лимонным.
Сегодня, по-видимому, привратник не заметил, с Патаром какого цвета имеет дела, иначе избежал бы резкой отповеди с его стороны. Едва услышав о
– Занимайтесь тем, что вас касается, – прошипел он. – Я знать не знаю ни о каком заколдованном кресле! Но зато я знаю, что тут всегда околачивается толпа газетчиков! Имеющий уши да услышит!
И он развернулся в обратную сторону, оставив привратника сраженным на месте.
О! Читал ли г-н непременный секретарь статью о
И тем не менее, какой умник осмелился (г-н Ипполит Патар даже остановился, чтобы еще раз задать себе этот вопрос)… какой умник осмелился увидеть в этих двух смертях что-то иное, нежели бесконечно досадное, достойное всяческих сожалений, но все же совпадение! Ведь Жан Мортимар скончался от кровоизлияния в мозг – что может быть естественней? А Максим д’Ольнэ, под впечатлением от трагической кончины предшественника, да еще и напуганный зловещими предсказаниями, которыми негодные шалопаи-литераторы сопроводили его избрание, умер от сердечного приступа. Что ничуть не менее естественно.
Г-н Ипполит Патар, пересекавший двор Академии справа налево, направляясь к лестнице, ведущей в секретариат, в сердцах стукнул железным наконечником своего зонтика по неровной и обомшелой мостовой.