Гастон Леру – Невеста Солнца (страница 32)

Мария-Тереза уже наполовину ушла в идею смерти; ей казалось, что земля, которая должна задушить ее, уже овладела ее телом, оставив свободной только голову. И Мария-Тереза, погружаясь в беспредельный ужас, все же испытывала особый страх при мысли, что голова ее невольно повернется в сторону тех, кто еще может ее спасти, и укажет на них фанатической толпе. И потому, пред лицом смерти, она старалась поддаться гипнотическим чарам трупа. А индейцы, видя, что чудо свершается, что Мария-Тереза переходит в объятия смерти, усматривали в этом проявление божественной милости.

Гуаскар поднял правую руку и сделал какой-то знак двумя пальцами. Воцарилось полное молчание и толпа застыла в совершенной неподвижности. Три уродливых черепа приблизились и указали обреченным на смерть мамаконас на пустовавшее место золотого трона. Мамаконас тотчас воскликнули на языке аймара, обращаясь к Марии-Терезе:

— Ну, Койя, пойдем! Будь счастлива и покорна, царь призывает тебя!

И, подняв ее, они отвели Марию Терезу на свободное место рядом с покойным царем Уайной Капаком, сыном великого Тупака Инки Юпанки. И когда это было сделано, она оказалась сидящей как раз напротив красных пончо.

Мария-Тереза закрыла глаза, чтобы избежать ужасной необходимости видеть рядом с собой, на том же троне, мертвеца, который должен был унести ее в землю, а также — чтобы не видеть тех… красных пончо, — не видеть их… ибо она все отчетливей сознавала, что если ее глаза встретятся со взглядом Раймонда или отца, она разразится рыданиями, как безумная бросится бежать к ним либо, наконец, крикнет им что-нибудь такое, что их всех погубит. Но несмотря на опущенные веки, несмотря на то, что она казалась обращенной в мумию, подобно сидевшему рядом царю, Мария-Тереза была прекрасно осведомлена обо всем, происходившем вокруг. Маленький Кристобаль наблюдал за залой поверх обнимавших его рук сестры и рассказывал ей обо всем тихим шепотом, — таким тихим, что Мария-Тереза едва ощущала его дыхание, теплой струей поднимавшееся вдоль ее обнаженной шеи.

— Раймонд поднял голову… и папа тоже… папа сделал какой-то знак… но об этом нельзя говорить…

Мария-Тереза положила на губы ребенка свою дрожавшую руку, и он понял, что следует замолчать.

— Итак, они здесь! — думала Мария-Тереза. — Что они намерены предпринять? Что они могут сделать?..

Это ужасно! Они здесь, но они скрываются, они бессильны!.. Не будь они бессильны, не прятались бы! Они явились бы сюда с полицией… с солдатами!.. Этого Мария-Тереза никак не могла понять… Зачем они скрываются, если хотят ее спасти?! Неужели индейцы стали хозяевами края?!.. Мария-Тереза вспомнила о революции, о генерале Гарсии, который просил когда-то ее руки. Почему они не обратились к генералу Гарсии? Он поспешил бы к ней на помощь со всей своей армией… Что они думают предпринять, прячась под своими красными пончо? Что могут они сделать для нее в окружении всех этих людей, желающих ее смерти? Но очевидно, что у них должен быть какой-то план…

Мамаконас пели:

«Земля сотряслась, месяц был окружен огненными кольцами различных цветов, гром ударил в один из царских дворцов и превратил его в пепел, и тогда все увидели орла, преследуемого несколькими соколами; наполняя воздух своими криками, он летал над большой площадью города и, пронзенный когтями своих преследователей, упал безжизненным в присутствии благороднейших инков».

Слова эти напоминали о поражении и смерти последнего царя инков. Все, согласно ритуалу, с глубокими вздохами преклонили головы, а флейтисты снова заиграли на своих инструментах из человеческих костей. Гуаскар также поклонился, затем поднял голову, и его глаза встретились с полуоткрывшимися глазами Марии-Терезы. Мария-Тереза вздрогнула. Она более не сомневалась, что он ее любит и что именно он посылает ее на гибель. Когда Гуаскар шагнул к Марии-Терезе, она подумала, что пришел ее смертный час, — до того мрачен был его взгляд. Мария-Тереза могла бы еще обратиться с мольбой о пощаде к чужой ей толпе, но не к этому человеку… И она закрыла глаза…

И тогда Мария-Тереза услышала, что Гуаскар говорит ей медленно и монотонно, как говорят священники в церкви:

— Койя, ты принадлежишь Уайне Капаку, великому царю, явившемуся из преисподней, дабы отвести тебя в дом сына Солнца. Мы оставим тебя наедине с ним. Это он поведет тебя к порогу тайны, которая должна оставаться неведомой для всех живущих. Он заставит тебя пройти путями ночи и, как подобает по обряду, научит тебя познавать славу Куско, дочери Солнца. Затем он посадит тебя в храме среди сотни супруг. Ты должна ему повиноваться и, если не желаешь разрушить чары, не поднимайся с места иначе, чем когда сам он поднимется!.. И помни, что змей бодрствует в Доме Змея!

Гуаскар отошел назад вместе с тремя стражами храма, в то время как толпа индейцев медленно выходила через три двери. Ушли и мамаконас, накидывая на головы черные покрывала, как делают женщины в трауре, покидая кладбище. И обе мамаконас, которым предстояло умереть, также удалились, поцеловав обнаженные ноги Марии-Терезы, видневшиеся из-под платья, сотканного из кожи летучей мыши.

Мысль, что ее оставят сейчас совершенно одну в этой зале, которую охватывал быстро надвигавшийся ночной мрак, — одну с маленьким Кристобалем на руках, рядом с мертвецом, — наполнила душу Марии-Терезы еще большим ужасом, чем тот, который она только что испытала под влиянием зрелища, представленного ей дикарями. Почему они уходят?.. Без сомнения, потому, что сейчас должно произойти самое ужасное, а у них не хватает мужества присутствовать при этом. Гуаскар сказал: «Существуют тайны, которые не должны узнать живущие!» Какую участь ей уготовили? Почему ей запретили вставать с места? «Не поднимайся иначе, чем когда сам он поднимется». Он, значит, встанет? Этот мертвец, быть может, подойдет к ней? Возьмет ее за руку своей отвратительной рукой мумии? И увлечет за собою к мертвым путями ночи?

По мере того, как люди выходили из залы, угасал и свет.

А красные пончо?!.. Неужели они не бросятся, наконец, ей на помощь?.. Неужели не вырвут ее из рук смерти?.. Неужели она погибнет, как и другие?.. Мария-Тереза смотрит теперь на них… она видит всех четверых… всех четверых, распростертых на каменных плитах… Мамаконас сказали: «Это бодрствующие над жертвой!..» Значит, они, несомненно, останутся… ибо жертвоприношение уже близится… они обязаны остаться!.. Гуаскар сказал, что все уйдут, за исключением мертвеца… Он, вероятно, не вспомнил о бодрствующих над жертвой, которые имеют право оставаться здесь. Однако, это надо было бы знать… стражи храма ушли… Гуаскар ушел… четыре красных пончо, возможно, также последуют за ним… Нет, они не двигаются!.. Ах! Мария-Тереза может взглянуть на них… но они не смотрят на нее! Они недвижно лежат на каменном полу, как неодушевленные предметы…

В зале осталось не более двух десятков индейцев. Чего ждут красные пончо, почему не бросаются к ней?.. Чего ждет Раймонд?.. Чего ждет Раймонд?!..

— О, Мария-Тереза, мы останемся одни, только с ними! — шепчет маленький Кристобаль… — они нас спасут!..

— Да, очевидно, это так! — думает Мария-Тереза… — это, очевидно, так!.. Вот в чем их план!.. Им пришлось склонить к измене настоящих «бодрствующих над жертвой», склонить их к измене или убить, подкупить нескольких кациков (они ведь так любят деньги!)… И они прокрались в «Дом Змея» под красными пончо, зная, что к концу церемонии их оставят одних, совершенно одних с Марией-Терезой, маленьким Кристобалем и мертвецом!.. Тогда все совершится как нельзя проще, поскольку для побега, должно быть, все уже приготовлено… и, конечно, не мертвец же помешает бегству!..

Теперь мертвец не внушал уже Марии-Терезе такого ужаса.

Она расцеловала маленького Кристобаля, который возвратил ей поцелуи и сжал ее в своих крохотных ручонках… Осталось еще пять…. четыре… три индейца… Они оборачиваются, чтобы поглядеть на нее прежде, чем уйти… Ах! она забылась и позволила себе пошевелиться… нет… нет… ни единого движения!., это запрещено!.. Она не должна вставать, пока не встанет мертвец!.. Она будет благоразумна и останется на золотом троне с маленьким братом в объятиях… Ни одного индейца!.. ни единого!.. никого, кроме четырех «бодрствующих над жертвой»… они поднимаются и, в свою очередь, медленно направляются к двери… Да, они тоже уходят… они уходят!..

Ах! У Марии-Терезы вырывается глухой стон!.. Она не смеет кричать, не знает, должна ли, может ли она кричать!.. Но видеть, как они уходят, подобно другим… не бросив ни одного взгляда в ее сторону… это разрывает ее сердце… Маленький Кристобаль плачет… он больше не может удержаться от слез… «Они уходят! они уходят!» — шепчет он, рыдая… Но нужно заставить его замолчать… нужно подождать… нужно сохранить мужество до конца… Уходят и еще трое, трое «бодрствующих над жертвой»… Медленно, склонив покрытые жреческими колпаками головы, они расходятся в стороны, подходят каждый к своей двери… Но остался еще один, четвертый… он останавливается посреди залы, полуобернувшись к Марии-Терезе… И делает ей знак… Это Раймонд!.. Ах, конечно, они спасены! они спасены! но необходимо действовать осторожно, не правда ли?., очень осторожно… Трое красных пончо подошли уже к трем дверям и с опаской выглядывают во дворы, примыкающие к ним — каждая дверь выходит на отдельный двор, как обыкновенно бывает во всех дворцах инков, где ни одно помещение не сообщается с другим… Разошлись ли индейцы? Все ли ушли?.. Вот что, очевидно, интересует красных пончо, вот в чем они хотят убедиться… И Раймонд, вероятно, находит, что они тратят на это слишком много времени… Он ждет сигнала! Он ждет сигнала!.. И простирает руки к Марии-Терезе, а она, забыв наставления Гуаскара, приподнимается на своем золотом троне, тогда как мертвец остается сидеть, — как и подобает мертвецам, особенно мертвым царям, сохраняющим достоинство и самоуважение… совершенно неподвижным… Ах! сигнал! сигнал!., маркиз подает сигнал!..