Гастон Леру – Невеста Солнца (страница 28)

— Сеньор, куда вы?

И остановил Раймонда, положив ему руку на плечо.

— Вы отлично знаете, куда, — резко ответил Раймонд и хотел пройти мимо, но Гуаскар удержал его.

— Вернитесь домой, сеньор, а через два часа и я приду туда с маленьким маркизом. Но, если вы сделаете еще шаг вперед, я не ручаюсь за жизнь вашей невесты.

Голос Гуаскара на этом слове дрогнул. Раймонд заглянул ему в глаза и не увидел в них ничего, кроме ненависти. «Мария-Тереза погибла»! — кричал в душе его голос отчаяния. Раймонд чувствовал, что сам катится в бездну вместе с Марией-Терезой. И вдруг в мозгу его, как молния, сверкнула мысль, озарившая эту бездну.

— Гуаскар, — начал он торжественно, — если вы спасете дочь маркиза де ла Торреса…

Он запнулся — сердце его так бешено колотилось в груди, что ему казалось: он вот-вот задохнется. Несколько секунд, отделявших начало фразы от конца ее — от того, что ему еще осталось сказать, — показались молодому человеку вечностью, и в памяти его навек запечатлелся и этот безлюдный мрачный переулок, и темный свод ворот, где они стояли, и доносившиеся до них временами с площади веселые крики толпы и треск петард, которые на соседних улицах мальчишки бросали под ноги прохожим. Справа в окне первого этажа горели разноцветными огоньками с полдюжины цветных фонариков, иллюминировавших вензель Гарсии; их вывесили хозяева дома перед тем, как уйти на площадь. Мимо прошел индеец, сгибаясь под тяжестью навьюченных на себя пеллионес (попон) и шурша по камням мостовой кожаными полько, какие кечуа надевают на босую ногу. Раймонд подождал, пока шаги его не затихли вдали… быть может, он инстинктивно ждал, надеялся, что случится что-нибудь и это помешает ему дать торжественный обет… но ничего не случилось, и Раймонд договорил:

— Если ты спасешь ее, клянусь тебе моим Богом, что Мария-Тереза не будет моей женой!

Гуаскар выслушал все это с тем же недвижным каменным лицом и ответил не сразу. Видимо, он такого не ждал. Наконец, он произнес:

— Я спасу ее. А теперь уходи. Возвращайся в гостиницу. Я буду там в полночь.

И, ни разу не обернувшись, он пошел дальше тем же переулком, выходившим на берег. Раймонд вернулся на «Плаза майор», убежденный, что он спас Марию-Терезу. В голове у него стоял такой шум и звон, он был так поглощен своими мыслями, так упивался своей жертвой, что не видел и не слышал ничего вокруг и едва не попал под копыта лошадей гусар, расчищавших дорогу для диктатора.

Когда его грубо толкнули в сторону, он невольно поднял голову и увидел перед собой окруженную кавалерийским эскадроном открытую коляску, запряженную четверкой лошадей, изукрашенных, как для масленичного катанья. В коляске сидели двое: генерал Гарсия, в полной парадной форме, при всех орденах, в шлеме с пышным плюмажем, и рядом с ним спокойный и загадочный Овьедо Рунту в безукоризненном черном фраке и безукоризненно выглаженной белой крахмальной сорочке. Сжимая кулаки, молодой человек кинулся к коляске, готовый задушить Овьедо. Но толпа оттеснила его, увлекла за собой и, сам не зная как, он очутился в театре. Хотел сейчас же уйти — и не мог. Гарсия, окруженный всем своим штабом в сверкающих золотом шитья мундирах, высовывался из президентской ложи и кланялся толпе, устроившей ему овацию. Овьедо Рунту скромно прятался за колонной, не выдвигаясь на первый план, и Раймонд стоял так, что не мог видеть его. Публика неистово кричала и рукоплескала победителю.

Парижская актриса, гастролерша из театра «Французской комедии», декламировала по-испански стихи, в которых Гарсия именовался «спасителем отечества». Занавес в глубине сцены раздвинулся, обнаружив на пьедестале бюст человека в генеральском мундире с жирными эполетами; бюст воплощал в разное время разных генералов и в данный момент изображал генерала Гарсию. Воздвигнутый при жизни памятник был окружен солдатами, певшими национальный гимн. После этого все артисты по очереди прошли мимо бюста, причем каждый обращался к нему с маленькой хвалебной речью и возлагал на него венок или пальмовую ветвь.

Когда бюст совсем исчез под грудой венков, на сцену вышла молоденькая актриса, одетая кечуаской: на ней была коротенькая шерстяная кофточка с вырезом на груди и дюжина разноцветных юбочек, надетых одна на другую; на плечи был накинут шерстяной плащ, застегнутый под подбородком большой серебряной булавкой в виде ложки.

Индейцы, находившиеся в зале, встретили ее шумными рукоплесканиям и. И она тоже запела что-то, только по- индейски; смысл песни заключался в том, что все индейские племена возлагают свою надежду на спасителя отечества. Закончив песню, она крикнула: «Да здравствует генерал Гарсия!» Но ей отвечали криками: «Да здравствует Уайна Капак Рунту!»[20]

Поднялся невообразимый шум. Все индейцы в зале топали ногами и кричали, и вместе с ними кричали метисы, помнившие свое происхождение и уставшие от презрения белых. Цветная публика выла и ревела: «Да здравствует Капак Рунту!» Белые перувианцы, сидевшие, главным образом, в ложах, слушали молча, не принимая участия в этой демонстрации верности.

Однако в президентской ложе Гарсия привлек к себе на грудь, украшенную орденами, белоснежную сорочку своего соседа и публично заключил в объятия славного потомка царей инков.

Это вызвало взрыв восторга. Спектакль окончился. Тот же живой поток, который внес Раймонда в театр, и унес его оттуда. Он видел достаточно, чтобы понять всю бесплодность ходатайства маркиза перед диктатором. Разве Гарсия пойдет против индейцев, когда настоящий хозяин здесь — Овьедо? Раймонд надеялся теперь только на Гуаскара. Было уже одиннадцать часов. Он поспешил в гостиницу.

Маркиз и Нативидад ждали его и страшно тревожились по поводу его отсутствия. Дядюшки все не было и с момента прибытия в Арекипу никто его не видал, но это никого и не беспокоило.

Раймонд рассказал, что встретил Гуаскара и что тот еще раз подтвердил свое обещание; затем Раймонд добавил, что теперь и сам уверовал в добрые намерения индейца. В полночь Гуаскар должен привести маленького Кристобаля.

До полуночи они сидели молча и лишь время от времени выглядывали в окно, на площадь — не идет ли Гуаскар. Нативидад волновался не меньше своих спутников. У него было доброе сердце, а к тому же приключение это завело его так далеко, что теперь он уже не мог отступить, не рискуя уронить себя в собственных глазах. Кроме того, он успел так скомпрометировать себя в глазах начальства, что лучше было до конца идти с маркизом — не даст же ему де ла Торрес умереть на соломе.

Наконец, наступила полночь. Часы на церковной башне гулко пробили двенадцать ударов.

Театр давно уже опустел, площадь тоже. Плошки и фонари потушили. Ночь, однако, была светлая, и из окна отчетливо видны были отдельные фигуры расходившихся по домам. Но ни одна из этих фигур не направлялась к гостинице «Жокей-Клуб». Пробило четверть первого. Никто из троих не решался вымолвить ни слова.

Половина первого — по-прежнему ничего! Маркиз тяжело вздохнул. Без четверти час Раймонд поднялся с места, подошел к столу, на котором горела маленькая коптящая лампа, тщательно осмотрел свой револьвер, убедился, что он в полной исправности, зарядил его и глухим голосом произнес:

— Гуаскар изменил нам, одурачил нас, как маленьких детей. Он пришел сюда, не прячась, среди белого дня, не боясь, что ему придется отвечать за это перед красными пончо. Очевидно, он заодно с ними. Благодаря этой хитрости, он заставил нас потерять несколько часов драгоценного времени. У меня не осталось надежды. Мария-Тереза погибла, но я доберусь до нее или умру вместе с нею.

Маркиз ничего не сказал, но тоже вооружился и пошел вслед за Раймондом.

За ними последовал Нативидад.

В глухом переулке, куда они свернули, перейдя через площадь, Нативидад спросил маркиза: неужели он надеется, что они втроем справятся со стражей из 50 человек?

— Первому же красному пончо, которое попадется мне навстречу, я предложу тысячу солес за разговор. Если он не возьмет денег или сделает вид, что не понимает, я прострелю ему череп. А там видно будет.

Вот и то место, где утром перед ними выросли солдаты- кечуа из отряда Гарсия. Но теперь здесь никого не было.

Это удивило наших героев и в то же время окрылило их надеждой. Во всяком случае, путь свободен. Но когда они, пройдя еще около сотни шагов, увидели, что дверь небольшого домика отворена и стражи нет, сердца их сжались тягостным предчувствием. Они бросились к домику — он был пуст. Все двери были отворены настежь и в одной из комнат еще витал сильный запах благовонной смолы — тот самый, что почувствовали маркиз и Нативидад в первой зале гациенды Ондегардо по дороге в Хорильос.

— Чудодейственный запах! — воскликнул Нативидад.

— Дочь моя!.. Мария-Тереза!.. Сын мой, Кристобаль! — стонал убитый горем маркиз. — Дети мои дорогие! Где же вы? Куда увезли вас? Мы пришли спасти вас — но где же вы?

Его тщетные жалобы были прерваны каким-то шумом в соседней комнате. На пороге появился Раймонд, тащивший за собой метиса, который упирался и дрожал от страха. Это был хозяин домика, пьяный в стельку и возвращавшийся неведомо откуда. Однако, когда ему приставили к виску заряженный револьвер, он мгновенно протрезвел и рассказал все, что ему было известно.