Гастон Д'Эрелль – Луна во льдах (страница 1)

Гастон Д'Эрелль

Луна во льдах

Глава 1: Пролог. Январь 1917 года

Петербург тонул в снегу. Сугробы, словно белые волны, накатывали на мостовые, засыпали тротуары, цеплялись за сапоги прохожих. Город был холоден не только от зимы – в воздухе висело напряжение, густое, как дым от тысяч печных труб. Рабочие Выборгской стороны шептались в очередях за хлебом, офицеры в кафе на Невском обсуждали последние сводки с фронта, а в коридорах Зимнего дворца царила тишина, прерываемая лишь скрипом паркета под шагами приближенных.

Император Николай II стоял у окна, глядя, как ветер гонит снежные вихри над Дворцовой площадью. В руках он сжимал телеграмму – донесение от министра внутренних дел Протопопова. Волнения на заводах. Голодные бунты в рабочих кварталах. Солдаты запасных полков, расквартированных в городе, отказывались стрелять в народ.

– Ваше Величество… – тихо начал председатель Думы Родзянко, стоявший за его спиной.

– Я знаю, – резко оборвал его Николай.

Он знал. Значит, слухи правдивы. Петроград на грани мятежа.

Но в этот раз всё пошло иначе.

Рано утром 27 февраля министр путей сообщения Александр Трепов лично прибыл на Варшавский вокзал. Он знал, что если поезда с солдатами не войдут в город – бунт подавить не удастся. Но в этой реальности телеграммы не затерялись в бюрократической неразберихе. Железнодорожники получили четкий приказ: никаких задержек. Пути были расчищены, паровозы заправлены, и к полудню эшелоны с верными гвардейскими частями уже выгружались у Николаевского вокзала.

К вечеру казачьи патрули прочесали Выборгскую сторону. Не было ни расстрела демонстраций, ни братания солдат с толпой. Были аресты зачинщиков, разгон митингов, жесткий, но не кровавый.

А в ту же ночь в кабинете у великого князя Михаила Александровича собрались те, кто понимал: если не действовать сейчас – империя рухнет.

– Государь не может оставаться на престоле, – сказал генерал Алексеев, главнокомандующий. – Армия его больше не поддержит. Но если он отречется в вашу пользу, Михаил Александрович…

– И объявит конституционные реформы, – добавил Родзянко. – Иначе Думу не успокоить.

Михаил молчал. Он не хотел трона. Но еще больше он не хотел видеть Россию в огне.

28 февраля Николай II подписал манифест. Не в пользу сына – в пользу брата. Алексей был слишком болен, а страну нельзя оставлять без твердой руки даже на день.

– Пусть Михаил правит, – сказал он своему врачу Федорову. – Я устал.

Но главное было не в отречении. Главное – в другом документе, подписанном тем же пером. «О преобразовании государственного строя Российской Империи».

Россия оставалась монархией. Но теперь Дума получала реальную власть. Ответственное министерство. Свободы слова, собраний. Земельная реформа.

Это не было добровольным шагом. Это был расчет.

А в это время в темном переулке у Мойки двое мужчин в черных шинелях быстро шли к подъезду особняка.

– Ты уверен, что он здесь? – прошептал один.

– Да. Сегодня ночью его вывезли сюда, – ответил второй.

Они вошли без стука. В прихожей их встретил старый слуга, но один лишь взгляд заставил его отступить.

Наверху, в кабинете, за столом сидел Григорий Распутин.

Живой.

– Вы… – он поднял голову, и в его глазах мелькнуло понимание. – Вы не те, за кого себя выдаете.

Первый мужчина достал револьвер.

– Нет. Мы – Стражники.

Выстрел прозвучал глухо.

Утром 1 марта 1917 года Петроград проснулся другим городом.

Газеты вышли с текстом манифеста. На улицах стояли войска, но не стреляли. В Таврическом дворце шли переговоры между Думой и новым правительством.

А в Царском Селе Николай II, теперь уже просто гражданин Романов, смотрел, как играют его дочери.

– Что будет теперь? – спросила Александра.

– Не знаю, – честно ответил он.

Но он знал одно: революции не будет.

В Берлине кайзер Вильгельм II, получив донесение от своего посла, хмыкнул.

– Русские одумались. Жаль.

Его адъютант осторожно спросил:

– Ваше Величество считает, что это плохо?

– Нет. Это… интересно.

Он откинулся в кресле, размышляя.

Война еще не закончилась. Но теперь, когда Россия не рухнула в хаос, всё могло пойти иначе.

И он был прав.

А в глухом подвале на окраине Москвы человек в черном мундире без знаков различия аккуратно положил в сейфер толстую папку. На ней было написано:

«ПРОЕКТ ПРОМЕТЕЙ. 1917–1936»

Дверь захлопнулась.

Тьма сгустилась.

Но где-то в ней уже мерцал огонек.

Огонь будущего.

Глава 2: 1923 год – Империи на перепутье

Дым папирос висел в воздухе плотной сизой пеленой, перемешиваясь с запахом кофе и свежей типографской краски. В кабинете московского особняка, принадлежавшего когда-то богатому купцу, а теперь превращенного в штаб-квартиру Объединенного научно-технического комитета, царил непривычный для России хаос – чертежи, схемы, модели диковинных машин загромождали столы, а на стенах висели карты с пометками, напоминавшими скорее военные планы, чем научные проекты.

– Если мы не начнем сейчас, нас опередят, – сказал инженер Сергей Королев, молодой, но уже с резкими морщинами у глаз. Он ткнул пальцем в чертеж странного аппарата, напоминавшего сигару с крыльями. – Англичане экспериментируют с реактивными двигателями. Немцы уже запускали прототипы ракет на жидком топливе. А мы? Мы топчемся на месте.

– Денег нет, – сухо ответил полковник Генштаба Дмитрий Волков, отец того самого Алексея, которому через десять лет предстояло стать командиром лунного модуля. – Война хоть и закончилась не так, как опасались, но казна пуста. Крестьяне бунтуют из-за земельной реформы, заводы еле работают.

– Тогда мы проиграем, – хрипло проговорил третий человек в комнате. Профессор Виктор Шалягин, худой, с всклокоченными седыми волосами и горящими, как угли, глазами, размахивал листком с формулами. – Но есть другой путь. Эфир.

– Эфир? – Волков поднял бровь.

– Не смейтесь. – Шалягин ударил кулаком по столу, заставив звенеть кофейные чашки. – Ньютон верил в него. Максвелл рассчитывал. А теперь все называют это бредом только потому, что Эйнштейн заговорил о относительности! Но я доказал – эфир существует. И его можно использовать.

Королев и Волков переглянулись.

– Вы предлагаете строить двигатель на теории, которую весь научный мир отверг? – спросил Королев.

– Я предлагаю летать, пока другие спорят, – прошипел Шалягин.

За окном гудел Москва – трамваи, крики разносчиков, гудки автомобилей. Город жил, несмотря на послевоенную разруху, несмотря на то, что империя балансировала на лезвии ножа.

Тем временем в Берлине, в кабинете, затянутом дубовыми панелями и пропахшем табаком и кожей, кайзер Вильгельм II, уже не такой уверенный, как шесть лет назад, разглядывал донесение.

– Русские просят сотрудничества? – Он фыркнул. – После того, как мы чуть не разгромили их в войне?

– Не русские, Ваше Величество, – поправил его советник. – Конкретные люди. Ученые. Военные. Те, кто понимает, что без технологий их страна станет второстепенной державой.

– И что они предлагают?

– Ресурсы. Пространство для испытаний. И… кое-что еще.