Гаспар Кёниг – Конец индивидуума. Путешествие философа в страну искусственного интеллекта (страница 52)
– Да. Но разве ты заслуживаешь право постоянно владеть своим домом, раз оплачен он был лишь однажды, да и то твоими предками? Если ты им не пользуешься, не инвестируешь в него, может быть, другой человек найдет ему лучшее применение?
В самом деле… В своей книге Глен представляет конструктора будущего Hyperloop, который мог бы одним кликом мгновенно купить все участки земли, расположенные на маршруте от Сан-Франциско до Лос-Анджелеса. Я решил, что не стану оплакивать «мой дом, мои тапки» – это слишком буржуазный аргумент, – но ухватился за его довод, касающийся полезности.
– Но когда это произойдет? Как справедливо замечал Прудон, «злоупотребление собственностью – цена, которую вы платите за ее изобретения и усилия: со временем она корректируется. Оставьте ее в покое».
– Какие изобретения? Какие усилия? Собственность замедляет инновации. Она создает ренту. Это вопрос не полезности, а равенства. Я предлагаю тебе капитализм без капитала. Может быть, тебе больше нравится централизованное перераспределение?
Это был удар ниже пояса. Передо мной разверзлись две интеллектуальные бездны: защищать ренту или оправдывать социализм. Но мне все равно кажется, что это перебор – во имя равенства отдавать первому встречному мой дом, с которым связано столько привычек и воспоминаний.
– Чтобы существовало равенство, должны оставаться индивиды, для которых это равенство имеет смысл. Как создать индивидуальность без вещей, в которых она отражается? Привязанность ребенка к своему плюшевому мишке и взрослого к своему барахлу или к родительскому дому – антропологическая данность первостепенной важности. Чтобы быть собой, нужно чувствовать себя как дома.
– Индивид не существует без обменов, которые его формируют. Зачем хотеть сохранить уникальность любой ценой? Взгляни на то, как сегодня с приходом шеринговой экономики опыт становится намного важнее владения. Мы потихоньку избавляемся от «товарного фетишизма», как его называл Маркс.
Вот мы и дошли до сути. В британской прессе регулярно появляются статьи о семьях, веками сохраняющих свои владения. Наследники живут в своих замках в нищете, на очень небольшой доход или вовсе без него, носят твидовые пиджаки дедушек и всю жизнь посвящают тому, чтобы ухаживать за розарием или отреставрировать одну-другую балку. В системе Глена собственность этих разорившихся дворян моментально бы экспроприировали, чтобы передать амбициозному инвестору, который превратил бы имение в коворкинг WeWork. Для меня же она представляет собой сокровище цивилизации.
– Не будет индивида, укорененного в стабильной собственности, – не будет преемственности, истории.
– Не будет индивида, привязанного к своей вотчине, – не будет и насилия, и низких страстей.
Мы выходим на набережную Ист-Ривер. После всех этих забитых машинами шумных улиц вид воды неожиданно меня успокаивает. Мы замедляем шаг. Близится развязка. Еще чуть-чуть – и Глен расскажет мне о своем отношении к буддизму. Он мечтает о мире без страданий, в котором шла бы постоянная оптимизация, строились бы все более сложные сети, становилось бы все больше удовольствий. Неважно, что представляет собой человек, получающий эти удовольствия: главное – эксперимент, а не экспериментатор. Но кто сможет управлять всей этой сложной структурой, нескончаемыми аукционами, проходящими при полной прозрачности? Кто сможет делать выбор за человека, беспомощного и замотанного, вынужденного постоянно переезжать из одного дома в другой по прихоти рынка? Естественно, ИИ. Круг замкнулся. У Харари ИИ превращает индивида в «дивида». У Глена Вайла исчезновение индивида, лишившегося своего ореола собственника, открывает путь к оптимальной организации обменов, которыми управляет ИИ. Это одна и та же концепция, проиллюстрированная двумя дополняющими друг друга перспективами и очень сильно проникнутая буддизмом.
Силами своего фонда RadicalxChange Глен пытается построить общественное движение вокруг своих идей, как это сделал в свое время Генри Джордж. Он затронул больное место нашего времени и привлек большую поддержку. По сути, опираясь на всю строгость экономических теорий, он переводит в практическую плоскость появление «дивида», рассеянного по сети и находящегося под постоянным надзором. ИИ используется для проекта по оптимизации, который, возможно, и не входил изначально в его задачи, но для которого он подходит как нельзя лучше. Таким образом, будущее, с воодушевлением транслируемое ведущими мыслителями, вырисовывается довольно четко. Но то ли это будущее, которого мы хотим?
На всякий случай я захватил с собой противоядие – «Антихрупкость», основную книгу Нассима Талеба. Я урывками читаю ее на протяжении всего моего путешествия, чтобы не терять иммунитет к тому, что Талеб называет «неоманией», иллюзией современности. Финансист, ставший академиком, теоретик рисков, прославившийся своим термином «черный лебедь», Талеб – оригинальный интеллектуал, серьезный и эрудированный. Я без всяких сожалений жертвую финалом Чемпионата мира по футболу, чтобы пообедать с ним в его любимом Ларчмонте, шикарном пригороде на севере Манхэттена.
Нассим Талеб – настоящий колосс. Не только в физическом смысле – он практикует силовые тренировки продвинутого уровня, – но и, конечно, в интеллектуальном: полиглот, увлекающийся чтением античных мыслителей, признанный статистик, знаток как биржевых площадок, так и последних публикаций в области медицины. Нассим – воплощение гуманистического идеала универсального мыслителя. Своими позициями, непривычными и зачастую крайне жесткими, он нажил себе немало врагов. Но его это только радует. Пока мы усаживаемся за стол, он с рассеянным видом заканчивает спор в твиттере, как Обеликс, прихлопнувший последнего римлянина, чтобы затем проглотить своего кабана. Я не решаюсь прерывать бурлящий поток его слов и идей. ИИ ему совершенно не интересен: еще один эпифеномен в серии инноваций, не выдержавших проверки временем. Верный ученик Карла Поппера, Талеб ожидает, что ИИ придется бесконечно отбиваться от атак, которые будут на него производиться. Как технология может изменить человека, со времен Платона так безнадежно похожего на самого себя?
Талеб отвозит меня на вокзал в своей «тесле». В финале Чемпионата мира победила Франция. Прежде чем попрощаться с ним, все-таки решаюсь спросить… Его автомобиль постоянно подключен к GPS и сам паркуется: не меняют ли подобные изобретения наше отношение к риску и случайности, двум ключевым элементам его философии? Нассим пожимает плечами и сквозь зубы произносит: «Данные представляют негативную конвексивность». Чао!
Негативная конвексивность… С точки зрения концепций, разбираемых в «Антихрупкости», это означает, что данные хрупки. Непредвиденный шок может их уничтожить. Малейшее отклонение, спровоцированное на их нормальной траектории, произведет больше потерь, чем было приобретений в знании. Иначе говоря, лихорадочный сбор данных не только не стабилизирует знание, но делает его волатильным. Он порождает «шум», генерирует слишком большой объем важной информации, которая смазывает четкость сигнала. «В большом количестве данные токсичны», – замечает Талеб[170]. Доля неадекватных данных, а значит, риск ложных корреляций растет в геометрической прогрессии по мере их накопления. Вот почему оптимизация наталкивается на естественные пределы. Чем точнее что-то подогнано, тем выше риск, что рано или поздно какая-нибудь случайность нарушит работу всей системы. Талеб приводит в пример организацию аэропортов, которая настолько хорошо продумана, настолько экономит время и пространство, что простое опоздание самолета производит сбой во всей системе и сеет хаос. Говоря шире, сложность и взаимосвязанность порождают хрупкость: один алгоритм не распознал знак пешеходного перехода – и вот уже обрушился весь «умный город»[171]. И наоборот, субоптимальная система, в которой оставлено больше места для ошибки и неожиданности, оказывается «антихрупкой», способной амортизировать удары и позитивно их преобразовывать.
Эти аномальные, непредвиденные, случайные события и есть то, что помогает природе, обществу и знанию двигаться вперед. Это те самые знаменитые «черные лебеди», о которых Талеб писал в предыдущей книге: два тысячелетия человечество верило, что все лебеди белые, пока открытие одного-единственного черного лебедя не разрушило эту якобы бесспорную теорию. Мы должны следить за черными лебедями в Австралии, быть всегда готовыми менять наши теории или знания с учетом непредвиденных факторов. Помимо технических вопросов, недоверие Талеба к ИИ объясняется его любовью к случайности как условию стихийного порядка. Оптимизация создает хрупкость, а хрупкость вызывает паралич. В автономных китайских портах малейшая помеха, даже жвачка, прилипшая к сигнальной ленте, может привести к тяжелым последствиям. Поэтому порт приходится защищать и охранять, держать под колпаком. Но это мешает эволюции и совершенствованию. Верх парадоксальности: оптимизация – противоположность совершенствования! Оптимизация производится с конкретной целью, совершенствование же предполагает постоянную адаптацию к обстоятельствам, конечная цель которых неведома. Мир, строго подчиненный логике ИИ, будет непоправимо подвержен энтропии, будет тяготеть к застывшей стабильности. Повторение обмена товарами, неизменность профессий, неотменяемость любовных связей.