Гарри Тертлдав – Правители тьмы (страница 116)

Это было все, что он хотел сказать. Эалстан хотел надавить на него сильнее, но решил, что он уже сделал достаточно, или, возможно, слишком много. Он вернулся к книгам. Пибба продолжал называть его Безумным Эалстаном, чем заслужил несколько странных взглядов со стороны других людей, работавших на магната. Эалстан не позволил этому беспокоить его. Если бы ты не был немного сумасшедшим, ты не смог бы долго работать на Пиббу.

Когда пришел следующий день выплаты жалованья, Пибба сказал: "Вот. Убедись, что это записано в книгах", и дал ему еще одну премию. Это было меньше, чем он получил после того, как его попросили закрыть глаза на несоответствия, которые он обнаружил в отчетах Пиббы, но это было намного лучше, чем тычок в глаз острой палкой.

Несколько дней спустя альгарвейцы расклеили по всему Эофорвику новый лист вербовки в бригаду Плегмунда. СРАЖАЙТЕСЬ ДО КОНЦА! в нем говорилось. Через два дня после этого на всех этих листовках внезапно появилась грубая модификация: "БОРЬБА За ГОТОВОЕ!" Альгарвейцы заплатили фортвежским рабочим, чтобы те их разместили. Теперь они заплатили фортвежанам, чтобы те снова их уничтожили.

"Да, Безумный Эалстан-Бухгалтер, клянусь высшими силами", - сказал Пибба. Эалстан вообще ничего не сказал. Он также ничего не сказал, когда Пибба дал ему еще один бонус в следующий день выплаты жалованья. Никто, кроме него, не заметил бонус, и никто не заметил его молчания тоже. Большинство людей большую часть времени хранили молчание рядом с Пиббой, и только исключения были замечены. Эалстан знал, что он сделал, и магнат тоже. Все остальное не имело значения.

***

Скарну поселился в меблированной комнате в маленьком городке Юрбаркас с видом человека, знавшего и похуже. Когда серебро в его карманах начало иссякать, он брался за случайную работу у фермеров по всему городу. Он быстро доказал, что знает, что делает, поэтому получил больше работы, чем многие бродяги, которые искали ее на рыночной площади.

Выбираясь в сельскую местность, он побывал на ферме близ Юрбаркаса, которой управляет человек, работавший с подпольем. После посещения Скарну пожалел, что сделал это. Эти поля заросли вонючим и неухоженным; фермерский дом стоял пустой. На двери белилами, теперь размытыми дождевыми разводами, были намалеваны три слова: НОЧЬ И ТУМАН. Куда бы фермер ни отправился, он не вернется. Скарну поспешил обратно в город так быстро, как только мог.

Юрбаркас был недалеко от Павилосты. Эта мысль продолжала эхом отдаваться в голове Скарну. Если Меркела еще не родила своего ребенка - его ребенка - то она родит со дня на день. Но если он покажется в тех краях, его узнают. Даже если рыжеволосые его не поймают, он может дать им необходимый предлог написать "НОЧЬ И ТУМАН" на двери Меркелы. Он не хотел этого делать, несмотря ни на что.

Он задавался вопросом, придет ли Амату за ним. Но по мере того, как день шел за днем, а ничего подобного не происходило, он начал чувствовать себя легче. Вернувшееся изгнание теперь было заботой кого-то другого.

Он немного удивлялся, что никто из подполья не пытался до него добраться. Но даже это его не так сильно беспокоило. Он провел три года, втыкая булавки в альгарвейцев. Он был готов - даже страстно желал - позволить кому-то другому проявить инициативу.

Однажды утром на рассвете он стоял на рыночной площади. Несмотря на кружку горячего чая, которую он купил в тамошней маленькой забегаловке, он слегка дрожал. В воздухе чувствовалась осень, даже если листья еще не начали опадать. Однако фермеры пришли в город пораньше, чтобы получить работу на целый день от тех, кого они там наняли, и самим не терять слишком много времени.

Парень, который не был фермером, подошел к Скарну и сказал: "Привет, Павилоста".

Только человек из подполья назвал бы его по названию деревушки, рядом с которой он жил. "Ну-ну", - ответил он. "И тебе привет, Зарасай". Это тоже было название города, а не человека. Он не знал настоящего имени другого человека и надеялся, что тот не знает его. "Что привело тебя сюда?"

"Кто-то пронюхал, что вы были в этих краях, даже если вы залегли на дно", - ответил другой парень из подполья. "Я просто зашел сказать вам, что залечь на дно - действительно хорошая идея в наши дни".

"О?" - сказал Скарну.

"Это верно". Человек из Зарасая кивнул. "У нас неприятности на свободе. Какой-то безумец просачивается к рыжеволосым, просачивается, как проклятое сито".

Скарну закатил глаза. "Как раз то, что нам нужно. Как будто жизнь и так недостаточно тяжела". Это вызвало у него еще один кивок от парня, который называл себя Зарасаи. Скарну спросил: "Кто этот сукин сын? Мы пытаемся убить его?"

"Конечно, мы пытаемся убить его. Ты думаешь, мы чертовски глупы?" - ответил "Зарасай". "Но альгарвейцы хорошо заботятся о нем. Будь я на их месте, будь они прокляты, я бы тоже хорошо позаботился о нем. Что касается того, кто он такой, у меня нет имени, чтобы назвать его, но говорят, что он один из щеголеватых дворян, которые вернулись через Валмиерский пролив из Лагоаса, чтобы сразиться с людьми Мезенцио. Потом он передумал. Ему следовало остаться там, в Сетубале, силы внизу сожрут его".

"Силы внизу съедят меня", - воскликнул Скарну. Человек из Зарасая вопросительно поднял бровь. Скарну сказал: "Это, должно быть, Амату. Этот неуклюжий идиот продолжал пытаться убить себя и всех, кто был с ним, включая меня. Он не мог не вести себя как один из тех аристократов, которые хотят, чтобы простолюдины кланялись и пресмыкались перед ними - вот кем он был. Есть. В конце концов, мы поссорились из-за этого. Я отвесил ему хорошую трепку, и наши пути разошлись. Я пришел сюда… и я предполагаю, что он пошел к рыжеволосым ".

"Я вижу, что он вам был бы ни к чему", - сказал "Зарасай", - но сейчас он поет как соловей. Мы потеряли по меньшей мере полдюжины хороших людей из-за него. И даже хороший человек иногда поет, если альгарвейцы работают над ним достаточно долго и усердно. Так что мы тоже потеряем больше, в этом нет сомнений ".

"Будь он проклят", - повторил Скарну. "Он был недостаточно важен в подполье, чтобы его устраивать. Он важен для альгарвейцев, все верно, как крючок важен для рыбака ".

"Зарасай" сказал: "Рано или поздно у него кончатся имена и места. После этого люди Мезенцио, вероятно, воздадут ему по заслугам".

"Они не могли этого сделать". Скарну не пытался скрыть свою горечь.

"Мм, может, и нет", - сказал другой лидер подполья. "Но я думаю, здесь ты в безопасности. Если ты расстанешься с ним, он не узнает об этом месте, верно? Сидите смирно, и мы сделаем все возможное, чтобы выстоять ".

"Я бы хотел, чтобы рыжеволосые поймали его, а не Лауздону в Вентспилсе", - сказал Скарну. "Он не трус. Я не думаю, что ему было бы что сказать, если бы они просто схватили его. Но он избалованный ребенок. Он не мог получить от нас всего, чего хотел, и поэтому он отправился за этим к альгарвейцам. Да, он бы спел для них, конечно же ".

"Ты дал нам имя", - сказал "Зарасай". "Это поможет. Когда мы послушаем эманации из кристаллов альгарвейцев, возможно, мы услышим это и узнаем, что они с ним делают. Возможно, с ним случится несчастный случай. Да, может быть, он это сделает. Во всяком случае, я надеюсь, что он это сделает." Он ускользнул. Скарну не смотрел ему вслед. Чем меньше Скарну знал о приходах и уходах кого-либо еще, тем меньше альгарвейцы могли бы вырвать из него, если бы поймали и прижали.

Затаись. Сиди тихо. Пережди. Сначала все это показалось Скарну хорошим советом. Но потом он начал сомневаться и беспокоиться. Он провел много времени с Амату, прежде чем они расстались. Как много он сказал о Меркеле? Назвал ли он ее по имени? Упоминал ли Павилосту? Если бы он это сделал, помнил бы Амату?

Это казалось слишком вероятным. А если бы он вспомнил, что сделало бы его счастливее, чем предательство возлюбленной Скарну альгарвейцам? Ничего такого, о чем Скарну мог подумать.

Если бы он сидел тихо, если бы он залег на дно, он мог бы спасти себя - и бросить Меркелу, бросить ребенка, которого он никогда не видел, и, не совсем случайно, оставить своего старого старшего сержанта Рауну на милость людей Мезенцио, не говоря уже о каунианской паре из Фортвега, которые сбежали из подорванного лей-линейного каравана, который вез их на верную смерть. С тех пор, как он сбежал с фермы Меркелы, он говорил себе, что подвергнет ее опасности, если вернется. Теперь он решил, что она столкнется с худшей опасностью, если он останется в стороне. Он покинул Юрбаркас, не оглянувшись, и пошел вниз по дороге в сторону Павилосты с улыбкой на лице.

Той ночью он спал в стоге сена, и ему было прохладно: осень была на носу, это точно. Поскольку ночь была холодной, он проснулся в предрассветной серости и двинулся в путь прежде, чем фермер понял, что он был там. Примерно через час он зашел в придорожную таверну и заплатил владельцу возмутительную цену за сладкую булочку и кружку горячего травяного чая, густого с медом. Укрепившись таким образом, он снова отправился в путь.

Вскоре дорога стала знакомой. Если бы он остался на ней, то направился бы прямиком в Павилосту. Он не хотел этого делать; слишком многие жители деревни знали, кто он такой. Чем меньше людей видели его, тем меньше тех, кто мог бы выдать его альгарвейцам.