Гарри Тертлдав – Дядюшка Альф (страница 5)

Когда я вышел из кабинета бригадира Энгельгардта, этот толстый и отвратительный сержант наконец‑то добрался до своего поста. Смеясь мне в лицо, этот боров говорит:

— Держу пари, комендант послал тебя куда следует — да так тебе и надо.

— А вот и нет, — говорю я. — Вечерняя операция состоится. Под моим началом. А потом посмотрим, кто из нас посмеется.

Он уставился на меня с противным и явно глупым видом. Такие недочеловеки, хоть и считаются немцами, худшие враги Кайзеррейха, чем французы, может даже чем сами евреи. По ним видно, что даже германский народ не застрахован от наступления дегенерации. Но я этого не позволю! Не позволю! Этого не будет!

Можешь себе представить — у этого люмпен —сержанта хватило наглости спросить бригадира Энгельгардта — бригадира Энгельгардта, которого я закрыл от пуль своим телом во время войны! — говорю ли я правду. Ни стыда, ни совести!

Он вернулся из кабинета одновременно удрученным и ликующим.

— Ну хорошо, поиграем в твою глупую игру, — говорит он. — Поиграем, а затем тебе достанется на орехи. Мне потом не жалуйся — не поможет.

— Ты делай свое дело, — говорю я. — Больше мне от тебя ничего не надо. Делай свое дело.

— Да уж не беспокойся, — говорит он грубым тоном. Как будто бы он не дал мне никакого повода для беспокойства. Но я лишь кивнул. Я отдам ему и его людям необходимые распоряжения. Им придется повиноваться. Если они выполнят мои указания, все будет хорошо. Я не могу сделать все сам, как бы мне этого ни хотелось. Я раскрыл зловещий красный заговор, а они помогут мне его пресечь.

Когда настал вечер и пришло время действовать, я направился к мадам Лие. За мной следовали лилльские фельджандармы — я надеялся, что они не слишком привлекали к себе внимание. Этот вонючий сержант мог все испортить, просто дав себя заметить мерзким марксистским конспираторам. И надеялся, что этого не произойдет, но так могло получиться — уже хотя бы потому, что такого толстяка не заметить трудно.

Как архитектурное строение, церковь святых Петра и Павла ничего собой не представляет, а заведение мадам Лии — тем более. Вывеска в окне гласила, что здесь обитает Liseuse De Pensées, умеющая читать мысли — а реклама для немецких солдат, пожелающих воспользоваться ее услугами, включала также и слово «Wahrsagerin» — предсказательница будущего. Бредни! Глупости! Не говоря уже о шпионаже и измене!

Я постучал в дверь. Вопрос изнутри:

— Ты кто такой? Что тебе надо?

— Я пришел на лекцию, — ответил я.

— У тебя странное произношение, — сказал мужской голос из‑за двери. Снова подвел акцент, как это часто случается со мной во Франции.

— Я из Антверпена, — сказал я, как говорил до этого в клубах голубеводов.

И тут Фортуна, которая хранила меня на полях сражений, помогла мне снова. Если человеку суждено спасти любимый фатерланд, он обречен на успех. Я уже начал обьяснять, что узнал о лекции в «La Societé colombophile lilloise», но тут подошел один из знакомых мне голубеводов и сказал:

— Этот Коппенштейнер — парень что надо. В голубях разбирается как следует. А если ты думаешь, что боши не сидят на шее у фламандцев, то ты просто болван.

После этого дверь мне открыли. Я приподнял кепку и кивнул своему заступнику.

- — Merci beaucoup, — сказал я, решив отблагодарить его по заслугам чуть попозже, когда он будет под арестом. Но с этим можно было — следовало — подождать.

К моему разочарованию, никакой мадам Лии я так и не увидел. Впрочем, неважно. Потом поймаем и ее. Но не будем отвлекаться от моего рассказа. Ее гостиная, в которой, как я полагаю, она обычно плетет свою паутину лжи и обмана, довольно велика. Может быть, плата за грех — смерть, но плата за обман, судя по всему, весьма недурна. Для вечернего мероприятия гостиная была заполнена двадцатью, если не тридцатью, дешевыми складными стульями — без сомнения, произведенными на фабриках зловредных евреев, которые заботятся лишь о доходах, а вовсе не о качестве. Когда я вошел, половина стульев была уже занята.

А напротив, у стены, под тусклой репродукцией какой‑то оккультной картины, стоял Жак Дорио. Я узнал его немедленно по фотографиям, которые видел в фельджандармерии. Он — француз худжей расовой категории, коренастый и смуглый, с толстыми очками на остром носу. Волосы у него хрустящие, курчавые и черные, и напомажены ужасно вонючим брильянтином, который я почувствовал с другой стороны комнаты. Как видишь, я был прав. Я знал, что прав — а теперь я мог доказать свою правоту. Мне хотелось закричать от радости, но я знал, что должен молчать.

Несколько человек, включая знакомых мне голубеводов, подошли к нему поговорить. Я отметил их особо: они наверняка были опаснее других. На остальных же собравшихся, включая меня, Дорио внимания не обратил. Да и к чему? Не всякий может быть вождем. Большинство людей предпочтут следовать за другими, как овцы. Это верно даже для нас, немцев — а уж тем более для ублюдочных французских дегенератов!

Все больше потенциальных мятежников и предателей заходило внутрь, и вот наконец дом был полон. Мы все сели, прижимаясь друг к другу, как сардины в банке. Один из местных остался стоять. Он сказал:

— Перед нами товарищ Жак, который расскажет нам, как мы можем отомстить бошам.

— Спасибо, мой друг, — сказал Дорио, и его голос поразил меня. Внешне он казался типичным французским мешком жира, и я не видел в нем хорошего оратора. Но как только он продолжил: — Мы можем врезать этим немецким сволочам, — я сразу понял, почему он наносил Кайзеррейху такой ущерб все эти годы. Мало того, что его глубокий голос заслуживает и требует внимания — но к тому же в нем есть та черта, которая отличает политика от теоретика.

Это вам не ученый в кабинете! Он не стал тратить время на идеологию. У каждого есть идеология, но кого она действительно волнует? Подобно селезенке, она необходима, но драматизма в ней никакого. Теоретики этого никогда не понимают. Другое дело — Дорио!

— Мы можем превратить жизнь бошей в ад, — сказал он со злобной усмешкой, — и я расскажу вам как. Слушайте внимательно! Что бы вы ни делали для этих проклятых медноголовых сукиных детей, делайте это НЕПРАВИЛЬНО! Если ты — таксист, высади их не там, где надо, и уезжай, пока они не заметили. Если ты — официант, принеси им то, чего они не заказывали, а потом очень извиняйся — и принеси им что‑нибудь еще, чего они не заказывали. Если ты — фабричный рабочий, сломай как бы ненароком свою машину и стой как идиот, пока ее не починят. Если она не работает, то что ты можешь сделать? Ничего. А если ты — литейщик… Но вы же тут все умные ребята. Картина вам ясна, верно?

Он снова улыбнулся. Улыбнулись и слушавшие его французы. Картина была ясна, вне всякого сомнения. Измена и мятеж — вот что было изображено на этой картине. У меня было более чем достаточно оснований для ареста и Дорио, и его слушателей. Но я ждал. Мне хотелось большего.

И Дорио исполнил мое желание. Он продолжил:

— Рабочая революция почти победила в России после войны, но силы реакции, силы угнетения были слишком велики. Но революция МОЖЕТ победить здесь. С советами рабочих и крестьян во главе Франция может вернуть себе былую славу. Франция ВЕРНЕТ себе былую славу!

А когда это произойдет, — он театрально понизил голос, — когда это произойдет, тогда мы наконец как следует отомстим бошам. Тогда уже нам больше не придется играть с ними в эти дурацкие игры. Тогда мы восстановим армию и флот, пошлем в небеса рой аэропланов и понесем революцию на штыках по всей Европе! Vive la France!

- — Vive la France! — закричала аудитория.

- — Vive la révolution! — закричал Дорио.

- — Vive la révolution! — эхом откликнулись они.

- — Vive la drapeau rouge! — завопил он.

Они также воздали хвалу красному флагу. Они вскочили на ноги. Они захлопали в ладоши. Они находились в припадке возбуждения. Я тоже вскочил на ноги. Я тоже захлопал в ладоши. Я тоже находился в припадке возбуждения. Я достал свой пистолет и выстрелил в потолок.

Стоящие по бокам от меня отскочили подальше. Сзади меня никого не было, об этом я уже позаботился. Чтобы сзади меня никого не было, я прислонился к стене, тем временем направив пистолет на Дорио. А он не трус, надо признать.

— Мой друг, товарищ, что все это значит? — спросил он меня.

Я щелкнул каблуками:

— Это значит, что вы арестованы. Это значит, что я и есть силы реакции, силы угнетения. À votre service, monsieur, — я отвесил ему поклон, которому позавидовал бы лучший официант парижского ресторана, но пистолет все время оставался нацеленным на его грудь.

Да, Дорио и в самом деле очень смел. Я видел, как он думает, не броситься ли на меня, не приказать ли броситься на меня другим предателям. Глядя на него, я ждал, когда же лилльские фельджандармы ворвутся в дверь и схватят всех этих французов. Мой выстрел должнен был послужить им сигналом. Должен‑то должен, но где они, эти ленивые свиньи?

Я продолжал ждать. И я видел, что Дорио был готов к сопротивлению. Я подвигал пистолетом и сказал:

— Вы полагаете, месье, что это обычный «люгер», и что если ваши люди на меня набросятся, то я смогу застрелить не более восьми из них — вернее, теперь уже семи — и остальные меня затопчут и прикончат. Однако я вынужден вас огорчить, ибо вы ошибаетесь. Это «люгер парабеллум», артиллерийская модель 08. В нем тридцать два патрона. Всех вас, может быть, я и не застрелю, но семью дело не ограничится, это я вам обещаю. — Я снова сдвинул пистолет, пусть и на миллиметр. — Ну, кто будет первым?