Гарри Кемельман – Ребе едет в отпуск (страница 11)

— Да? А сегодня нельзя?

— Сегодня ночью?

— Нет, не ночью…А зачем ехать к твоему родственнику? Почему нельзя здесь?

— Может быть. Я подумаю. — Парень решительно сменил тему. — Твой папа сионист?

— Боже, откуда я знаю? Я никогда об этом с ним не говорил.

— Все американцы — сионисты, — Абдул не смог скрыть негодования.

— Я американец, и я не сионист, — мягко возразил Рой.

— Я имею в виду — все американские евреи.

— И что с того?

— Но ты мне говорил, что твоя мать не еврейка, так что по закону ты не еврей.

— Не знаю, — вздохнул Рой. — Я всегда считал себя евреем, и друзья думали так же. Пока я не пошел в колледж, у меня все друзья были евреи.

— Здесь тоже.

Рой рассмеялся.

— Точно. Здесь тоже, но и здесь я в колледже.

— Правильно. — Абдул посмотрел на часы. — Ты встречаешься с отцом в восемь, не опоздай. И лучше приоденься.

Рой изумленно взглянул на друга.

— Приодеться, чтобы встретить собственного отца? И разве я плохо одет?

Абдул, будучи старше восемнадцатилетнего Роя на восемь лет, возмущенно покачал головой. Рой был в голубой джинсовой куртке, таких же линялых джинсах, обтрепанных внизу, и сандалиях на босу ногу. Абдул не мог понять, почему американские студенты предпочитают одеваться, как простые феллахи, когда у них хватало денег на нормальную одежду. Он-то знал, что сам одет нормально, даже хорошо: блестящий черный облегающий костюм из тонкой шерсти, рубашка с жестким воротничком и широкий цветной галстук. Ботинки, составлявшие предмет особой гордости, были итальянскими, начищенными до блеска, с большими медными пряжками.

— Ты не понимаешь, Рой. Ты придешь в «Царь Давид», а там по вестибюлю расхаживают женщины в норке, невзирая на жару. Твой папа поведет тебя обедать в «Грилл», а туда без галстука, да еще и без носков, просто не пустят. Прическа тоже не понравится, но это ничего, а вот в куртке и без галстука…

— Но я так одеваюсь, — буркнул Рой, — а если кому-то не нравится, пусть подавятся. Отец, насколько я знаю, хочет видеть меня, а не костюм с рубашкой. Что же до метрдотеля, нельзя подстраиваться под таких типов. Скажу тебе, Абдул, человек должен быть собой, это главное.

Абдул пожал плечами, не желая спорить с молодым американцем, дружбой с которым дорожил.

— Может, ты и прав, Рой. Пойдем, провожу тебя до автобуса.

Они постояли на освещенной остановке, пока Рой не сел в автобус, затем Абдул шагнул в темноту и вдруг услышал за собой шаги.

— Это ты, Махмуд? — спросил он по-арабски. — Кажется, я заметил тебя раньше. Шпионишь за мной?

Человек остановился.

— Я не шпионил. С кем ты дружишь — твое дело, пока мы в этом не замешаны.

— Я знаю, что делаю, — отрезал Абдул.

— Ладно, не буду спорить, но если ты считаешь, что обманул евреев, водя дружбу с одним из них…

— Вот что я скажу тебе, Махмуд: мы все под наблюдением, так как израильтяне знают, что мы сделаем все для победы над ними. Но они надеются, что если будут хорошо с нами обращаться, например поощрять нашу учебу в университете, то мы успокоимся и смиримся с их контролем. Но за кем они будут строже наблюдать — за теми, кто смирился, или за теми, кто все еще упрямится? И запомни, им очень хочется верить, что они многих из нас покорили. — Он улыбнулся в темноту. — А я им немного помогу. Рой молод и не слишком умен, но он — хорошее прикрытие. А если бы ты за мной не шпионил…

— У меня для тебя новости.

— Да?

— Из Яффы. В «Шин Бет» произошла перестановка, и Адуми перевели в Иерусалим. Он сейчас здесь, его видели.

— И что?

— Может, нам надо повременить и посмотреть, что будет, — тихо сказал собеседник.

— Давно он здесь?

— Кто знает? Возможно, несколько месяцев.

Они шли молча, потом Абдул сказал:

— В конце концов, какая разница?

— Большая. Если он здесь по делу, мы скоро увидим те же жесткие методы, что и в Яффе и Тель-Авиве.

— Нет, — возразил Абдул, — в Иерусалиме такие вещи невозможны. Здесь столько приезжих из разных стран…

— В Тель-Авиве еще больше.

— Но там в основном бизнесмены, — возразил Абдул, — и интересуются они только крупными сделками. А здесь в Иерусалиме — люди религиозные, ученые, дипломаты, писатели и журналисты, — те, кого евреи стараются убедить в своей либеральности и демократии. Именно здесь большая христианская община со связями в Европе и Америке. А в маленьком городке все сразу становится известным, ничего нельзя скрыть. Поверь мне, методы, которые он пользовал в Яффе и Тель-Авиве — задерживал сотни наших людей и допрашивал их по нескольку дней, — здесь просто невозможны. К тому же, если его перевели сюда, он здесь задержится. Так что, нам ничего не делать? Ждать, пока произойдет следующая перестановка и пришлют еще кого-нибудь? Разве мы женщины только потому, что у одного из нас такая репутация? Лично я собираюсь действовать: связаться со швейцарцем, чтобы он все приготовил. И действовать по плану.

— А остальные?

— Продолжай, как договорились, или лучше, найди дружелюбного еврея и будь с ним, когда все случится.

Глава 11

Джонатану нравилось все: расхаживал ли он по залу ожидания компании «Эл-Ал» или стоял возле старухи, наблюдая, как она перекладывает пожитки из сумки в сумку. После полета из Бостона в Нью-Йорк, из аэропорта Логан в аэропорт Кеннеди, он чувствовал себя бывалым путешественником.

Мириам, на чьих плечах лежали все заботы, тревожилась и суетилась, составляла бесконечные списки — вещей, дел, того, что надо не забыть. Теперь, в аэропорту, она поняла, что поздно исправлять ошибки, и собралась расслабиться и наслаждаться путешествием. Сейчас она пила кофе из бумажного стаканчика, окруженная куртками и сумками — их ручной кладью. Странно, но она совсем не волновалась за Джонатана: все пассажиры, ожидающие вечернего рейса, казались удивительно знакомыми, как одна семья, где кто-нибудь обязательно за мальчиком присмотрит. Тем более что муж все толкал ее и говорил: «Взгляни на пару у прилавка. Разве он не похож на Марка Розенштейна?»

Из всех троих не терпелось одному ребе. Чем быстрее они будут в самолете, тем быстрее попадут на место. Он уже не мог ждать, постоянно смотрел на часы, вставал и расхаживал по залу ожидания, чтобы убить время. Подходя к окну, он с тревогой вглядывался в метель, боясь, что это задержит взлет, но вспоминал, что в Логане их это не задержало, и успокаивался.

Наконец из динамика прозвучало объявление о начале посадки — как всегда, сначала на иврите, затем на английском. Смоллы собрали свои вещи, Джонатана взяли за руку и поспешили в очередь. У пассажиров проверили ручную кладь, затем мужчин и женщин разделили.

Каждый входил в занавешенный отсек, где подвергался электронной проверке на металл, а затем следовал личный досмотр. Ребе видел эту процедуру в боевиках по телевизору, но никогда не проходил ее сам. Джонатан захныкал: досмотр показался ему похожим на визит к врачу, после чего обычно следовала какая-нибудь гадость вроде укола, но отец его успокоил.

— Ну, Джонатан, все в порядке, в полном порядке.

Когда к ним вернулась Мириам, он заметил:

— Нас проверяли так тщательно, даже интимные места. А тебя?

Она кивнула.

— Точно так же. Хорошо, что принимают такие меры безопасности.

Хотя у всех в самолете были свои места, не обошлось без толкучки и споров.

— Почему они это делают? — простонала Мириам, глядя на толпу в проходе салона. — Неужели непонятно, что мы не взлетим, пока все не сядут?

Ребе взглянул на попутчиков.

— Думаю, для некоторых это первый полет. А может, они не верят, что всем хватит места. Все мы скептики.

Они успели проголодаться, но, к счастью, стюарды и стюардессы принялись сервировать столики сразу после взлета. Некоторых пассажиров они обходили стороной. Человек, сидящий через проход от ребе, указал на это одному из стюардов.

— Смотрите, этому мужчине не дали поднос.

— Знаю, знаю, — ответил стюард. — Вы его адвокат? — Он поспешил дальше.

Человек перегнулся через проход и обратился к ребе:

— Наглый тип. Эти молодые израильтяне все наглые — никакого уважения.

Вскоре выяснилось, почему некоторым не дали поесть. Закончив разносить подносы, стюарды стали раздавать картонные коробки с надписью «Только кошерное».