Гарри Кемельман – Расследования Ники Вельта (страница 2)
- Роман Тарновский виделся несколько раз с судьёй Гржибовским и каждый раз рассказывал мне о чрезвычайной деликатности и деланной вежливости судьи. Это, несомненно, была глубоко задуманная тактика, целью которой должно было быть какое-то зверство. Однажды судья Гржибовский предложил Роману выход на волю без каких-либо требований.
Роман предвидел худшее. Судье маячился польский Азеф и он выбрал себе на эту роль Романа Тарновского.
- Гржибовский изменил тюремный режим Романа. Он приказал снять с него кандалы, открыть дверь камеры, давать Роману книги и газеты. Дважды в день Гржибовский принимал у себя Романа и разговаривал с ним на исключительно политические темы. Он позволил ему видеться с отдельными заключёнными и тогда я впервые увидел Романа близко.
- Это был коренастый мужчина с ясными, стальными глазами, высоким лбом и полуседыми волнистыми чёрными волосами. Он говорил чётко, а каждое слово, каждая фраза поражала глубиной и искусным стилем. Тогда я понял хитрую политику судьи Гржибовского. Лучшего материала для Азефа он не мог бы найти.
- Бывало, во время прохода, я видел их издалека вдвоём на тюремном дворе. Они разговаривали спокойно, будто оба были посторонними и равнодушными свидетелями нашего пребывания в тюрьме.
- Я перестукивался тогда с товарищами - соседями и теми, которые жили ниже этажом. Многие из них враждебно относились к Роману, трактуя его как провокатора. Я не мог поверить в это. Когда-то с начала, не видя Романа, я, может, солидаризировался бы с остальными товарищами, но знакомство с ним было слишком убедительным. Я занял отдельную позицию и отстаивал в разговоре с товарищами свою точку зрения.
- Однажды Роман зашёл в мою камеру, и мы говорили больше часа. Роман с восторгом рассказывал о переживаниях в советских республиках, о жизни на Украине, а когда переходил к делам нашей нелегальной работы, был осторожен и немногословен. Я не посмел тогда даже намёком высказать подозрения товарищей. Роман обратил внимание на их сдержанность к нему, но это он объяснял конспиративностью. Глядя на него, я читал в каждом взгляде, в каждой морщинке лица, в каждом завитке волос ту мощь и правду, которую диктовала мне его фигура. Это было последнее свидание с ним.
- На второй день утром Роман простучал мне, что идет к судье на очередной разговор.
- Судья показывал Роману его дело, где были заявления отдельных свидетелей. Кроме того, при деле была фотография Романа, сделанная в полиции после ареста. Сторож Томаш рассказывал недавно одной нашей товарищу об этом свидании. Роман, взяв в руки свою фотографию, обратился внезапно к судье со словами:
- Господин Гржибовский, мы похожи друг на друга как близнецы.
- Потом Роман заговорил о политике, закурил папиросу и нервно обратился к судье с просьбой: скажите сторожу принести бутылку вина.
- Судья Гржибовский радостно потёр руки и, вытащив кошелёк, дал стражнику деньги на вино. Он чувствовал, что приблизился к оригинальному Азефу на расстояние ничтожной метрической единицы. Выходя за вином, сторож видел, как судья Гржибовский сжимал заключённому Тарновскому обе руки и говорил весело: - ну, будем теперь друзьями.
- Тем больше удивился стражник Томаш, когда, вернувшись в канцелярию, он увидел до основания изменённую картину. Судья Гржибовский стоял разъярённо со стулом в руках, а на полу с окровавленной головой, лежал без сознания узник Роман Тарновский. Судья приказал откупорить бутылку и, выпив стакан вина, дал пить остальное, до дна - ему, Томашу. Никогда ещё судья не был так ласковым.
- Затем, когда Томаш опьянённо зашатался, судья приказал ему молчать и отправиться за заключённым Олеком из камеры № 128; Пан Гржибовский написал распоряжение и дал ему в руки. Кроме того, он написал ещё несколько слов, заложил в конверт и распорядился дать это только в руки заключённого.
- Этим Олеком был я.
- Стражник Томаш работал много лет с господином судьёй Гржибовским, и он хорошо знал, что значат такие письма. Из господина Гржибовского был, как я уже говорил, мастер провокации, о том знали все, и каждый раз после какой-то записочки, летели клочки тела заключённых и кровь поливала пол его канцелярии.
- Стражник Томаш выполнил приказ и я читал через несколько минут письмо коварного судьи, а ещё через несколько минут я дрожаще входил в его канцелярию. Это письмо я мог бы процитировать, потому что помню каждую букву его, а пока слушайте дальше:
- Судью Гржибовского ненавидели все заключённые. Все, кто сидел и вышел, клялись ему в кровавой мести.
- Совершенно без согласия партии, без санкции её, выросла мысль убить судью. Группа рабочих - железнодорожников готовилась несколько раз исполнить вынесенный ему смертный приговор. Судья Гржибовский хорошо скрывался и приговор такой исполнить было очень трудно. Это могло произойти дома или на суде, или также в один из моментов, когда судья садился в машину.
- В тот день рабочий железнодорожных мастерских Ян Палестра караулил под тюрьмой. Ян Палестра принадлежал недавно ещё к польской социалистической партии и, выйдя из оной, очень упорно боролся против её предательской работы. Я знал лично Яна, мы частенько беседовали на общественные темы, и Ян изъявлял желание войти в компартию. Это был молодой парень, двадцати восьми лет, очень активный и очень преданный рабочему движению. Палестра знал лично многих вождей «пепеес» и тем сильнее он их возненавидел. Ян был дважды арестован за смелые речи на демонстрациях и каждый раз в тюрьме он видел только коммунистов. Сам он понял только со временем, что если бы поступал так, как другие члены его партии, то никогда не видел бы решёток. Они были той пробирной лакмусовой бумажкой, которая дала ему мужество разорвать с партией социалистов-фразёров.
- Во время пребывания в тюрьме Ян Палестра впервые встретился с судьёй Гржибовским, который предложил ему быть полицейским агентом. Гржибовский пролежал после этого разговора неделю в постели и, как передавали чиновники суда, вставил себе два золотых зуба.
- Яна Палестру очень избили за это в полицейских арестах, уволили со службы на железной дороге и присудили на полгода тюрьмы.
- Стражник Томаш, принесший мне от судьи записку и наряд на перевод меня к полицейским арестам, выполнил приказ точно и немедленно. Он не заковал меня в наручные кандалы, как это делал со всеми и раньше со мной. Видимо, получил такой приказ. Выйдя за ворота, он к большому удивлению стражника, призвал проезжую крытую машину, и мы сразу с ним сели в неё. И тогда я увидел на улице Яна Палестру, который, хотя очень изменился, выделялся шрамом над глазом.
- Пока машина наша успела тронуться, из ворот тюрьмы вышла фигура судьи Гржибовского. Я узнал сразу сгорбленную его фигуру.
- Двинувшись с места, мы вдруг услышали за собой выстрелы из револьвера.
- Я понял тогда, что это Ян Палестра стрелял в судью Гржибовского.
- Я задрожал.
- Стражник Томаш вскочил нервно с сиденья, чтобы крикнуть что-то шофёру, но в мгновение ока он лежал уже оглушённый мною. Через несколько минут я вышел из машины в пальто, шапке и с револьвером Томаша, и скрылся в лабиринте домов. Шофёр не спрашивал ни слова, думая, что я вернусь - и таким образом я тогда счастливо сбежал.
- Оказавшись у знакомых, я читал через час чрезвычайные издания всех газет. Они вышли с фотографиями пяти лиц и важнейших мест события. На первом плане была фотография убитого судьи Гржибовского и его убийцы Яна Палестры. Затем были фотографии моя, стражника Томаша и шофёра.
- За поимку меня была определена в утренних газетах награда в десять тысяч злотых.
- Да и след уже пропал по Олеку Малецкому, и сейчас я уже Михаил Ленчицкий - так и помните, товарищи.
- Десять тысяч злотых, значит, в моих и ваших руках.
- Я арестован теперь за новое совсем дело, я изменился до неузнаваемости, побрив бороду, усы и волосы: никогда не найдут меня полицейские борзые.
- Но я не закончил главное. Слушайте, потому что это действительно трагично.
- Газеты писали об этом значительном событии, но это было только в начале. От знакомых я узнал, что озверевшие полицейские, найдя в канцелярии судьи без сознания узника Тарновского, избили его так, что он сошёл с ума и был отвезён в заведение для умалишённых в Кульпаркове.
- На третий день хоронили львовские фашисты судью Гржибовского. Вся польская буржуазия была на похоронах. Все магазины были закрыты, на всех домах были траурные, чёрные флаги - эмблема фашизма.
- Школы и урядники принимали организованное участие в траурном марше. Пятьсот пар автомобилей ехало двумя рядами за катафалком, а между ними шло восьмёрками сто тысяч мужчин, женщин и детей.
- Буржуазия расшевелила было все винты нервов своих, и процессия ревела натужным плачем на страх врагам - коммунистам, украинцам и евреям...
Ивась и Грицько слушали рассказ Олека с таким увлечением, что они забыли даже о холоде и, сбросив одеяла, сидели на кроватях как будто одеревеневшие. За это время дождь перестал лить и луна, выползшая из-за облаков, бросала на пол камеры двадцать пять квадратов зарешёченного окна. В камере стало яснее, лица заключённых светились мертвецким зелёным цветом, а глаза остро блестели. Тихим голосом, почти шёпотом, Олек заканчивал трагическую повесть: