Гарри Гаррисон – Молот и Крест (страница 83)
Шеф обнаружил вдруг, что бодрствует и прекрасно помнит увиденное, отлично понимая: это в каком-то смысле рассказ о нем самом. Он осознал, что это был план выведения новой породы, призванный усовершенствовать человечество; таким же образом люди выводят лучших лошадей или охотничьих собак. Но лучших в чем? Умнее? Способнее к приобретению новых познаний? Так сочли бы жрецы Пути. Или быстрее изменяющихся? Более склонных использовать уже известное знание?
Он не сомневался в одном: если за всем этим стоит лукавый, веселый странник, лицо которого принадлежало и богу-хранителю Шефа, то даже улучшенные люди обнаружат, что им придется расплачиваться за дар. И все-таки путник желал Шефу преуспеть и знал, что решение существует – его нужно только найти.
В темный предрассветный час Шеф натянул омытые росой кожаные башмаки, поднялся с шуршащего соломенного тюфяка, закутался в плащ и вышел в прохладу позднего английского лета. Он двинулся через спавший лагерь, как призрак, не имея при себе никакого оружия, кроме скипетра-оселка, устроившегося на сгибе левой руки. В отличие от викингов, вольноотпущенники не обнесли лагерь ни частоколом, ни рвом, но выставили часовых. Шеф дошел до одного из них – алебардщик Луллы стоял, опершись на древко. Глаза были открыты, но он не шелохнулся, когда Шеф миновал его и направился в темный лес.
Небо на востоке посветлело, проснулись птицы. Шеф осторожно нащупывал путь сквозь заросли боярышника и крапивы, пока не очутился на узкой тропе. Она напоминала ту, по которой он годом раньше бежал с Годивой от Ивара. В ее конце наверняка окажутся поляна и укрытие.
Когда он достиг опушки, день уже наступил и вокруг разъяснелось. Убежище оказалось обычной хижиной. Перекосившаяся дверь отворилась, и вышла женщина. Старуха? У нее было измученное трудами лицо, бледное и заостренное, как от постоянного недоедания. Но Шеф, стоявший под деревьями молча и неподвижно, понял, что она не так уж стара. Не замечая его в немощном свете солнца, она огляделась, опустилась на землю, утопила лицо в ладонях и беззвучно зарыдала.
– Что случилось, матушка?
Она затравленно вздрогнула и вскинула глаза, в которых застыл ужас. Поняв, что незнакомец один и без оружия, она успокоилась.
– Случилось? Давнее дело… Моего мужа забрали в королевское войско.
– Что за король? – спросил Шеф.
Она пожала плечами:
– Не знаю. Прошли уже месяцы, а муж так и не вернулся. Мы не рабы, но безземельные. Голодали все лето. Эди батрачил, и без него мы остались ни с чем. После сбора урожая мне разрешили прибрать колосья, которые пропустили жнецы. Этого мало, но нам бы хватило, да только было поздно. Мое дитя, моя дочь умерла две недели назад. А нынче стряслась новая беда. Я отнесла ее в церковь, чтобы похоронить, а там не оказалось священника. Говорят, он сбежал, его выжили язычники. Вроде как люди Пути. Я не знаю правильного названия. Деревенские веселились – сказали, что больше не будет ни десятины, ни лепты Святого Петра. Но мне-то какая радость? Я была слишком бедна, чтобы платить десятину, а священник порой давал мне крохи из того, что имел. И кто теперь похоронит мою малышку? Как она упокоится без напутственных слов? Как попадет на небо без младенца Христа?
Раскачиваясь, женщина вновь залилась слезами. «Что бы ответил ей Торвин?» – подумал Шеф. Сказал бы, небось, что христиане не всегда были плохи – пока не прогнила Церковь. Но по крайней мере, некоторым она дарила утешение. То же самое должен делать и Путь, не ограничиваясь лишь теми, кто следует тропою героев в Валгаллу с Одином или в Трутвангар – с Тором.
Он было сунул руку в пояс, но сообразил, что у него нет ни гроша.
– Теперь ты видишь, что натворил? – спросили сзади.
Шеф медленно обернулся и увидел Альфреда. Под глазами у молодого короля виднелись круги, одежда была заляпана грязью. У него не осталось ни меча, ни плаща, но сохранились кольчуга и кинжал.
– Я натворил? Кажется, по эту сторону Темзы живут твои подданные. Может быть, Путь и лишил ее священника, но мужа забрал ты.
– Значит, не ты, а мы натворили.
Оба взглянули на женщину. «Вот что меня послали остановить, – подумал Шеф. – Но я не смогу это сделать, если буду служить одному Пути. Или Пути в понимании Торвина и Фармана».
– Я делаю тебе предложение, король, – сказал он. – У тебя есть кошель, а у меня нет. Отдай его этой несчастной – глядишь, и доживет до возвращения мужа. А я верну тебе ярлство. Или, точнее, мы будем делить его, пока не разобьем твоих врагов-крестоносцев, как я уже разгромил моих.
– Ты хочешь разделить ярлство?
– Я хочу разделить все, что у нас есть. Деньги. Людей. Власть. Риск. Пусть наши судьбы идут рука об руку.
– Значит, мы разделим удачу? – спросил Альфред.
– Да.
– Я должен выставить два условия. Я христианин, и мы не сможем выступить под стягами Молота. Не люб мне и крест, ибо его осквернили разбойники Франкии и папы Николая. Давай запомним эту женщину с ее скорбью и встанем под знаки того и другого. А если победим, то пусть наши народы обретут утешение там, где захотят. В этом мире не бывает, чтобы утешения хватало на всех.
– Каково же второе условие?
– Вот эта вещь. – Альфред указал на скипетр-оселок. – Избавься от нее. Ты лжешь, когда держишь ее, и посылаешь друзей на смерть.
В который раз Шеф взглянул на свирепые бородатые лики, что украшали оба конца точильного камня и походили на лицо хладноголосого бога из его снов. Он вспомнил гробницу и юных рабынь со сломанными хребтами; подумал о Сигварде, отправленном на лютую смерть; о Сиббе и Вилфи, посланных на костер. И о Годиве, спасенной лишь ради уловки.
Повернувшись, он швырнул оселок в густой подлесок. Скипетр кувырнулся в воздухе несколько раз и исчез из виду, снова найдя покой среди плесени.
– Будь по-твоему, – сказал Шеф. – Мы выступим под обоими знаками и либо победим, либо проиграем.
Он протянул руку. Альфред обнажил кинжал, срезал кошель и бросил его на сырую землю к ногам женщины. Лишь после этого мужчины обменялись рукопожатием.
Когда их не стало, женщина подняла кошель и затеребила тесемки неверными пальцами.
Не пройдя и сотни ярдов по тропе, они уловили шум схватки: лязг металла, крики, ржание лошадей. Оба побежали к лагерю идущих Путем, но их задержали колючие заросли. Когда они, задыхаясь, выскочили из леса, все уже кончилось.
– Что стряслось? – спросил Шеф у людей, которые обернулись к ним, не веря глазам.
Из-за поваленной палатки вышел жрец Фарман.
– Франкская легкая конница. Немного, около сотни. Они знали, где мы находимся, и скопом повалили из леса. Где ты был?
Но Шеф смотрел через его плечо на Торвина, который проталкивался сквозь возбужденную толпу, крепко держа за руку Годиву.
– Мы прибыли, едва рассвело, – сказал Торвин. – Пришли перед самым нападением франков.
Шеф пропустил эти слова мимо ушей, он смотрел только на Годиву. Она вздернула подбородок и вызывающе глянула в ответ. Он погладил ее по плечу:
– Прости, что я позабыл о тебе. Есть дела, которые… может быть… скоро… Я постараюсь загладить вину. Но не сейчас. Пока я все еще ярл. Сперва нужно выставить дозорных, чтобы нас больше не застигли врасплох. Потом мы выступим. Но перед этим, как только часовые заступят на посты, ко мне должны явиться Лулла, Фарман, все воеводы и жрецы. А сейчас, Озмод, собери двадцать женщин.
– Женщин, лорд ярл?
– Женщин. У нас их полно – жен, подруг, потаскух, мне все равно. Главное, чтобы умели шить.
Двумя часами позже Торвин, Фарман и Гейрульф – единственные жрецы Пути среди полудюжины английских военачальников – с тоской уставились на новую эмблему, которую спешно вышили на главном боевом знамени войска. Вместо белого молота, вертикально стоящего на алом фоне, там красовались скрещенные молот и крест.
– Это сделка с врагом, – сказал Фарман. – Уступка, какой они сами не сделают никогда.
– Это условие, поставленное королем в обмен на его поддержку, – возразил Шеф.
Жрецы вскинули брови, взглянув на жалкую одинокую фигуру.
– Не только мою, но и поддержку моего королевства, – сказал Альфред. – Я потерял войско, но есть еще люди, готовые воевать с захватчиками. Им будет легче, если не придется менять заодно и веру.