Гарри Гаррисон – Молот и Крест (страница 27)

– Я Бранд. Меня знают многие.

Грянул подтверждающий рев.

– Я скажу две вещи. Во-первых, где ты взял эту девушку, Ивар? Или как она очутилась у Сигварда? Если Сигвард похитил ее, а этот малый вернул, что в этом плохого? Ты должен был убить его, когда он пытался завладеть ею. Но раз ты этого не сделал, теперь слишком поздно взывать о мести. И второе, Ивар. Когда на тебя надвинулись воины Ятмунда, я пошел к тебе на помощь – я, Бранд, славный среди воинов Холугаланда. Я двадцать лет сражался в первых рядах. Кто посмеет сказать, что я отступил, когда дрались копьеносцы? Вот она, рана, которую я получил, когда тебя ранили самого. Ответь, солгу ли я, если скажу, что английский король, который со своими людьми пустился в бегство, как только бой подошел к концу, наткнулся на тебя? Ты был ранен и не владел мечом. Твои люди были мертвы, а у меня работала только левая рука, и рядом не было никого. Кто, как не этот юноша, заслонил тебя? У него был меч, и он сдерживал врагов, пока мы с Арнкетилем и его отрядом не захватили короля. Скажи, Арнкентиль, неужели я лгу?

С другого края площадки донеслось:

– Так и было, Бранд. Я видел Ивара, видел англичан, видел мальчишку. Думал, что в суматохе его убили, и сожалел. Он держался отважно.

– Итак, Ивар, расплата за женщину отпадает. Обвинение в измене не может быть правдой. Ты обязан ему жизнью. Не знаю, что у него с Ятмундом, но скажу: если он ловок в похищении девок, то для него найдется место в моей команде. Нам требуется пополнение. А коли ты, Ивар, не можешь уберечь своих женщин, при чем тут армия?

Шеф увидел, как Ивар шагнул к Бранду, прожигая его взглядом и по-змеиному облизывая губы бледным языком.

В толпе проснулся интерес, и гул уже не казался враждебным. Воины Великой армии любили поразвлечься, а тут наметилось нечто занятное.

Бранд не стронулся с места, но выразительно засунул левую руку под ремень, рядом с рукоятью широкого меча. Когда Ивар приблизился на три шага, бородач воздел перевязанную кисть, чтобы было видно толпе.

– Когда твоя рука заживет, я припомню тебе эти слова, Бранд, – пообещал Ивар.

– Я напомню тебе об этом, когда срастется твое плечо.

Позади них заговорил холодным, как айсберг, голосом Сигурд Рагнарссон, Змеиный Глаз:

– У армии есть дела поважнее, чем болтовня о мальчишках. Так говорю я. Мой брат Ивар лишился женщины и должен сам добиться возмещения ущерба. В уплату за свою жизнь он мог бы сохранить юнцу его собственную и не калечить его насмерть. Но этот малый пришел в лагерь как один из наших. Когда на нас напали, он повел себя не по-товарищески, а подумал прежде всего о своей выгоде. Прежде чем он войдет в команду Убийцы-Бранда, следует его проучить. Руку отнять нельзя, без нее он не сможет сражаться. И не яйцо, потому что о краже женщины речь не идет. Но армия заберет глаз.

Шеф устоял с великим трудом, услышав пока еще нестройные согласные крики.

– Не оба глаза. Один. Что скажет армия?

Рев одобрения. Клацанье оружия. Руки, волокущие Шефа не к колоде, а в противоположный угол. Люди, которые расступаются, толкаются, чтобы лучше лицезреть действо. Жаровня с тлеющими углями и Торвин, раздувающий меха.

Со скамьи поднялся бледный от переживаний Хунд.

– Держись, – прошептал он по-английски, когда мужи поставили Шефа на колени и заставили запрокинуть голову.

Шеф смутно осознал, что сильные руки, сжимавшие его голову как тиски, принадлежат Торвину. Он попытался вырваться, крикнуть, обвинить в предательстве. В рот затолкали тряпку, оттеснив язык от зубов. Игла, раскаленная добела, все ближе и ближе; палец оттянул веко, а Шеф еще пытается взвыть, отвести голову, зажмурить глаза.

Неумолимая хватка. Остается лишь горячее острие, неуклонно приближающееся к правому глазу. Дикая боль, и вот мозг до последних пределов заполняется белым огнем, который расходится от глазного яблока; по лицу текут слезы и кровь. И все это под смутное шипение горячей стали, погруженной в бадью.

Он висел в воздухе. Глаз был пронзен гвоздем, и жгучая боль понуждала гримасничать и напрягать шею, чтобы ослабить ее. Но боль не проходила и не уменьшалась, она была постоянной. И все же казалось, что это не важно. Рассудок не пострадал, он продолжал размышлять, не отвлекаясь от мучительных ощущений.

Уцелел и второй глаз. Он все время оставался открытым, ни разу даже не моргнув. Неведомо из каких миров он созерцал бескрайнюю панораму. Шеф находился высоко, очень высоко. Под ним лежали горы, равнины, реки, а по морям были рассеяны мелкие скопления цветастых парусов – флот викингов. На равнинах клубилась пыль: это маршировали огромные армии, там шла непрекращающаяся война между христианскими королями Европы и степными кочевниками-язычниками.

Он чувствовал, что если определенным образом прищурить глаза – единственный глаз, – то можно сосредоточиться на чем угодно, читать по губам командиров и всадников, воспринимать слова греческого императора или татарского хана в тот самый миг, когда они произносились.

Он осознал, что между ним и нижним миром парили огромные птицы, ни разу не ударившие крылом, лишь чуть подрагивали перья. Две пролетели вблизи, глядя яркими желтыми бусинами умных глаз. Их блестящие перья были черны, а грозные клювы – замараны: во́роны. Вороны, явившиеся выклевать глаза у повешенных. Он смотрел на них не мигая, как и они на него; они поспешно легли на крыло и отлетели прочь.

Гвоздь, засевший в глазу. Это что же, только он и держит на высоте? Похоже, так и есть. Но чем объяснить, что Шеф при этом жив? С гвоздем, забитым в дерево через череп и мозг? Прижатый к коре, он ощущал биение сока, устойчивый ток жидкости от невообразимо глубоких корней к далеким – человеку нипочем не добраться – ветвям.

Глаз снова пронзила боль, и Шеф скорчился; его руки по-прежнему висели, как у покойника. Вернулись вороны – любопытные, жадные, трусливые, хитрые, дожидающиеся малейшего признака слабости. Они устремились к человеку, хлопая крыльями; внезапно подлетели и тяжело приземлились на плечи. Однако он знал, что сейчас не нужно бояться клювов. Птицы льнут к нему в поисках защиты. Король на подходе.

Перед Шефом вдруг появилась человеческая фигура, вознеслась над земной поверхностью, от которой он отвел взор. Подлинное чудовище: обнаженное, с кровоточащими чреслами, с искаженным страшной мукой лицом. Разъятая спина вздыбилась, как вороновы крылья; грудная клетка съежилась и втянулась, с сосков свисало что-то губчатое. В руке это существо держало собственный хребет.

На миг они зависли лицом к лицу. Шеф сообразил, что существо узнало его. Узнало – и прониклось жалостью. Но оно направлялось за пределы девяти миров, чтобы исполнить какое-то новое предназначение, и вряд ли кто-нибудь мог последовать за ним. Почерневший рот дрогнул.

– Помни, – изрек несчастный. – Помни стих, которому я тебя научил.

Боль в глазу усилилась вдвое, и Шеф истошно крикнул и дернулся на своем гвозде, в путах, не позволявших ему шевельнуться, – мягких, заботливых, неподвижных руках. Он открыл глаз и увидел не девять миров, что лицезрел миг назад с огромного ясеня, а лицо Хунда, который держал иглу. Шеф снова взвыл, вскинул руку, и та подчинилась, с отчаянной силой вцепившись Хунду в плечо.

– Тише, тише, – сказал Хунд. – Все позади. Никто тебя не тронет. Теперь ты карл и зачислен в войско, в команду Бранда из Холугаланда, а прошлое забыто.

– Но я должен вспомнить! – воскликнул Шеф.

– Вспомнить что?

Оба глаза наполнились влагой – здоровый и пустая глазница.

– Я не помню, – прошептал Шеф. – Я забыл слова короля.

Книга 2. Карл

Глава 1

Тракт тянулся по плоской, хорошо осушенной земле на много миль, уходя от хамберских болот и пересекая южную половину обширной Йоркской равнины. Но Великая армия все равно продвигалась с трудом, ибо насчитывала восемь тысяч воинов, столько же лошадей, а еще были сотни обозников: ездовых, шлюх, торговцев да рабов на продажу. После них даже знаменитые каменные дороги римлян превращались в топкие тропы, где лошади по брюхо проваливались в грязь. Что до обычных английских тропинок и дорог, по которым гуртовщики перегоняли скот, то на их месте оставалось настоящее болото.

Бранд, славный из мужей Холугаланда, поднял забинтованную руку, и его отряд – длинная сотня и еще пятеро, три корабельные команды – ослабил поводья. Замыкающие – самые плохие воины в армии – немедленно обернулись и всмотрелись в серую влажную хморь, которую уже покидал свет осеннего дня.

Двое, что ехали в авангарде, разглядывали то, что открывалось впереди: вконец размытую дорогу шириной в четыре маховые сажени, которая сворачивала, должно быть, к очередной речушке. В нескольких сотнях ярдов опять начиналась возвышенность с неогороженным трактом. Но в промежутке, вдоль русла, тянулся густой лес, где мощные дубы и каштаны, подступившие к самой обочине, шумели на крепчающем ветру бурой листвой.

– Что думаешь, юный воевода? – осведомился Бранд, сграбастав бороду здоровой рукой. – Ты видишь одним глазом дальше, чем большинство – двумя.

– Колчерукий, я и половиной глаза вижу, – парировал Шеф, – что конский навоз на обочине уже не дымится. Основное войско уходит. Мы слишком медленно ползем. У йоркширцев полно времени, чтобы зайти и сзади, и спереди.