Гарольд Роббинс – Торговцы мечтами (страница 66)

У Джонни что-то усталый вид, подумал Ал Сантос. Слишком много работает на студии. Ал слышал о положении дел в «Магнуме». Сантос был отлично осведомлен о положении дел на всех голливудских киностудиях. Он гордился за Джонни Эджа. Не прошло еще и месяца после его приезда, а «Магнум» уже жужжит, как улей. Ал радовался успехам Джонки, будто своим.

Но Джонни выглядел слишком усталым. На лице и особенно в углах рта виднелись легкие морщинки. Такими темпами долго не протянешь, это самоубийство.

А тут еще молодая жена Джонни. Ал улыбнулся. Шестидесятидвухлетний старик мог думать о таких вещах только ретроспективно. Он еще раз внимательно вгляделся в Эджа. Да, Джонни должен отдохнуть.

Сантос рассеянно слушал Кесслера. Он привык к продюсерам, которые просили денег. Чудное дело кино. Сколько бы они не зарабатывали, им все мало. Еще улыбку вызывало то, что они почти всегда возвращали займы.

Он вспомнил свой приезд в Калифорнию. Тогда он уже ушел на отдых, и самое последнее, на что он рассчитывал, это стать банкиром. Подумать только — бывший циркач превратился в банкира! Если бы ему кто-нибудь предсказал такое, он бы просто расхохотался. Как-то они с братом Луиджи сидели на крыльце фермы. Ал просматривал долговые расписки, хранящиеся в маленьком ящичке в комоде. Оказалось, что кинопродюсеры задолжали ему почти четверть миллиона долларов. Он шутливо заметил, что мог бы открыть для них банк, раз они не могут доставать деньги в уже существующих банках. В этот момент подошел Витторио Гидо, сын соседа. Витторио работал бухгалтером в лос-анджелесском банке, а по выходным помогал Алу. Он пристально посмотрел на Сантоса и спросил:

— А почему бы вам действительно не открыть банк, мистер Сантос?

Так Ал и поступил. Сначала его банк располагался в маленьком магазинчике. На дверь повесили небольшую деревянную вывеску «Независимый Банк», а ниже маленькими буквами дописали: «Займы для деятелей кино».

Кино росло, а вместе с ним рос и банк Ала. Казалось даже, они растут одновременно. Теперешнее большое здание в Лос-Анджелесе было так непохоже на тот магазинчик! Сейчас золотые буквы на двери гласили: «Капитал пятьдесят миллионов долларов».

Петер Кесслер закончил говорить и принялся ждать ответа Ала Сантоса. Ал очнулся от мыслей и проницательно посмотрел на Петера. Просьбу он понял уже после первых нескольких слов. Кесслер хотел занять еще два миллиона, чтобы выкупить долю Джорджа Паппаса в их совместной киносети.

— Почему Джордж хочет продать их? — поинтересовался он.

— Он хочет больше времени уделять своим синематографам, — быстро ответил Кесслер.

Ал откинулся на спинку стула, обдумывая просьбу Петера. Он сомневался, что за желанием Джорджа Паппаса продать свои синематографы стоит только это.

— Ты мне уже должен три с четвертью миллиона долларов, — приятным голосом сказал Ал. — Я убедил правление продлить срок действия займа. Нелегко будет уговорить их занять тебе еще два миллиона.

— Но в прошлом году у меня были веские причины, — возразил Петер. — Все наши деньги ушли на создание филиалов заграницей. — Он открыл портфель, лежащий на коленях, и принялся рыться в бумагах. Найдя нужные, положил на стол Сантоса. — В этом году мы сможем вернуть долг.

Ал, как всегда, не стал читать документы. Продюсеры всегда с готовностью показывали ему бюджеты, сметы, планы, которые он отправлял своим помощникам. Пусть те разбираются во всех этих бумажках. Лично он никогда не мог ничего в них понять. Шел ли разговор об одном долларе или о миллионе, Сантос всегда полагался на личное впечатление о человеке.

— Как ты собираешься сделать это? — спросил он у Кесслера.

Петер нервно откашлялся. Иногда он спрашивал себя, зачем он надрывается, чтобы зарабатывать больше? Чем больше он получал, тем сильнее приходилось беспокоиться. Он до сих пор не мог понять этого феномена, но действовал, как зачарованный. Ему казалось, что остановиться уже невозможно.

— Мой план таков, — он наклонился к Сантосу и непроизвольно понизил голос. — Мы переведем старый заём в еженедельные семидесятипятитысячные долговые обязательства. Так мы вернем тебе в течение года три миллиона, а в залог нового займа выдадим поручительство на десять лет на все синематографы «Магнума», которые стоят примерно вдвое больше. Не думаю, что правление будет возражать против этого. — Петер Кесслер довольно откинулся на спинку стула и посмотрел на Ала.

— Выплачивать по семьдесят пять тысяч в неделю очень трудно, — задумчиво произнес Сантос. — Ты уверен, что сможешь это делать?

— Уверен, — чересчур быстро ответил Петер. — Сейчас в неделю мы получаем больше трехсот тысяч долларов, а когда иностранные филиалы заработают на полную мощность, будем делать и все четыреста.

Ал Сантос в уме сравнивал цифры Петера с теми, что он знал. Все верно, в год «Магнум» делал пятнадцать миллионов.

— Кто будет заниматься синематографами в отсутствие Джорджа?

— Джонни, — Кесслер кивнул на Эджа.

— Думаешь, потянешь? — обратился к Эджу Сантос.

Пока Джонни молчал.

— Придется повозиться, — честно ответил он, — но думаю, все будет в порядке.

Ал повернулся к Петеру и задумчиво затянулся. Его немного смущало неожиданное решение Паппаса, но условия Кесслера казались очень выгодными. Четырехмиллионный залог против двухмиллионного займа довольно безопасная и выгодная сделка. Он встал, показывая, что разговор окончен.

— Кажется, все в порядке, — сообщил он Кесслеру, собирая бумаги. — Покажу их Витторио и через день-два сообщу о своем решении.

Петер Кесслер облегченно улыбнулся. Он хорошо знал: когда Ал говорил «все в порядке», Витторио Гидо мог думать все, что угодно. Он встал и протянул руку.

— Спасибо, Ал.

Ал Сантос пожал протянутую руку, и все двинулись к выходу. У двери Сантос положил руку на плечо Джонни и упрекнул его:

— Ты только один раз приезжал ко мне на ферму.

Джонни быстро посмотрел на него. Все верно, у него накопилась уйма работы, а Далси не хотела ехать на ферму, говоря, что ее угнетает тишина.

— Приходится допоздна работать, — извинился Эдж.

Ал Сантос тепло улыбнулся.

— Почему ты ведешь себя, как чужой? — спросил он. — Мне бы хотелось повидать твою красавицу жену. Я старик, но я еще не настолько стар, чтобы не оценить прекрасную женщину, особенно если она практически является родственницей.

Джонни покраснел. Ал повернулся к Петеру и рассмеялся.

— Эти новобрачные ничем не отличаются друг от друга.

Он проводил их до выхода на улицу, затем вернулся к себе, слегка качая головой. Что-то беспокоило Джонни, причем не только дела. Он слишком хорошо знал Эджа. Может, нелады с женой, подумал Сантос. Она не похожа на женщину, которая будет сидеть дома и заниматься семьей. Ал вошел в кабинет, подошел к столу и тяжело сел. Затем взял лежащие на столе бумаги и нажал кнопку, вызвав Витторио.

В ожидании Гидо он лениво листал бумаги, но не смотрел на цифры, а думал о Джонни. Жаль, что у мальчика ничего не получилось с дочкой Кесслера. Какое-то время казалось, что они любят друг друга. По крайней мере, Дорис Кесслер больше ему подходила. В кабинет вошел Витторио.

— Я вас слушаю.

— Посмотри эти бумаги и скажи, что ты о них думаешь. — Ал Сантос протянул расчеты Кесслера. — Мы занимаем «Магнуму» еще два миллиона.

Витторио Гидо молча взял бумаги и вышел из кабинета.

Ал посмотрел на закрытую дверь. Он тяжело вздохнул и закурил. Неожиданно ему стало грустно. Он посмотрел на тонкую сигару, уже четвертую за день, а доктор велел выкуривать не больше трех. Несколько секунд Сантос задумчиво смотрел на сигару.

— Наверное, старею. — Его слова громко раздались в тихой комнате.

По дороге на студию Петер почти все время молчал. Он заговорил, только когда машина подъехала к воротам «Магнума».

— Я заходил сегодня на заднюю площадку. Вместо Маррана снимал молодой Гордон. Из него вышел бы неплохой режиссер.

— Знаю, — ответил Джонни. — Марран приехал на студию уже пьяный.

Петер удивленно посмотрел на Эджа. Парень ничего не упускает.

— Наверное, придется его уволить, — тяжело вздохнул Кесслер. Он не любил увольнения.

— Я его уже уволил утром, — кратко сообщил Джонни.

Петер облегченно взглянул на друга.

— Поставим режиссером Гордона.

— Угу. Я видел его сегодня на площадке. Настоящий работяга.

Они опять замолчали. Машина остановилась перед административным корпусом, и Джонни с Петером направились в кабинет Кесслера.

— По-моему, если мы договоримся с Алом, тебе придется немедленно возвращаться в Нью-Йорк, — робко произнес Петер. — Нам необходимо будет выплачивать ему по семьдесят пять тысяч долларов в неделю.

Джонни молча посмотрел на Кесслера. Затем подошел к окну и выглянул на улицу. К первому павильону подъехал грузовик. Петер подошел к Джонни.

— Ты сделал здесь все, что нужно. Теперь я сам управлюсь. Очень важно сейчас, чтобы в Нью-Йорке тоже все шло нормально.

— Как быть с Далси? — сорвался с губ Джонни горький вопрос.

Петер смущенно посмотрел на него. Жалко, конечно, прерывать медовый месяц, ведь со дня свадьбы не прошло еще и пяти недель. Он вернулся к столу и сел.

— Я буду во всем ей помогать, — неуклюже ответив Петер Кесслер. — Как только закончатся съемки, я немедленно отправлю ее на Восток.

Джонни тоже подошел к столу и посмотрел на Петера сверху вниз. Он знал, что ничего не может сделать. Съемки уже продолжались две недели, и на картину потратили много денег. К тому же Петер прав в главном. Если они достанут два миллиона, Джонни необходимо будет как можно быстрее вернуться в Нью-Йорк. Они не могли рисковать еженедельными долговыми обязательствами Независимому Банку.