Гарольд Лэмб – Феодора. Всевластная императрица Византии (страница 11)

Феодоре стало приятно, что Юстиниан так хорошо умеет разбираться в людях.

– Но он совсем еще юноша. Разве сможет он командовать двумя легионами? – задумчиво спросила она.

– Не знаю, Феодора. Но эти солдаты – его товарищи по оружию, – мгновение Юстиниан колебался, и она ждала, зная, что он своим логическим умом пытается понять, почему она об этом спрашивает, – Юстин как-то сказал, что солдаты знают, когда их командир на что-то годится. Вероятно, его товарищи считают, что Белизарий справится. – Из груды бумаг он извлек табличку и прочел: – «Белизарий, германец. Учился в военной академии. Защищал свои земли за Дунаем от полчищ захватчиков из Гепида и Ломбардии. Верный подданный, специалист по войнам с варварами». Это хорошая характеристика для столь молодого солдата, Феодора.

Только спустя долгое время Феодора поняла, что в армии, должно быть, что-то не в порядке, если она заставляет командиров самим собирать войска. Думая о Белизарий, она прошептала:

– Я бы хотела увидеть его с солдатами.

– Увидишь, сокровище мое, – Юстиниан одобрительно кивнул, – завтра в третьем часу новые отряды пройдут через улицу Мезе мимо Золотого верстового камня.

И вот назавтра Феодора вместе с другими зрителями сидела в своей повозке с серебряными бортами, запряженной парой белых мулов. Всадники Белизария разочаровали ее, потому что восседали на кожаных подстилках, называемых седлами, и представляли собой сплошную серую массу в латах и шлемах. Лошади также были закованы в латы. Со своими маленькими щитами, короткими упругими луками и легкими копьями, они совсем не походили на сверкающих разноцветных стражников императорской охраны. Мечи всадников напоминали кривые германские ножи, однако их кони шли в ногу, словно вместо двадцати человек шагал один, такими плотными казались их ряды. Богатый патриций Белизарий ничем не отличался от простых солдат: за спиной он нес сложенное походное снаряжение.

Феодора услышала, как старые слуги около нее заметили, что воины Белизария могут драться своим оружием на любом расстоянии: начиная с пятидесяти шагов и заканчивая рукопашной схваткой. Перед уходом Феодора услышала новость, что невеста Белизария старше его и последует за ним туда, где так желанно женское общество. Она больше ничего не сказала Юстиниану о Белизарии, но улучила момент и навестила Юстина. После посещения солдата-императора и описания ему новых тактик ведения войны и оружия стали известны две новости. Появился указ, позволяющий проституткам выходить замуж с разрешения церкви. И Комито, старшая сестра Феодоры, пораженная тяжелой болезнью, стала женой друга Белизария.

В то же самое время под давлением сенаторов, ожидающих начала войны на восточных границах, больной Юстин назвал своего приемного сына Юстиниана новым цезарем империи. Гангрена разрушала ногу старого вояки. А Юстиниан, в течение семи лет почти не покидавший города, знал об армии лишь из произведений Ливия и Вегеция «Краткая история военного искусства».

Феодора не стала рассказывать цезарю о том, как ей удалось раздобыть мужа для Комито, да к тому же Юстиниан был слишком поглощен работой. Женщина мудро рассудила, что он может отнестись с меньшим уважением к Комито, известной проститутке, нежели к ней. Юстиниан, в свою очередь, не рассказал возлюбленной, что мечта о титуле цезаря вынашивалась много лет другими людьми, а не им самим. Это необходимый шаг теперь, когда Юстин стал старым и больным. И вот впервые они не поделились друг с другом своими мыслями.

В то время летописцы императорского дворца в поисках смешных или скандальных фактов на потеху своим читателям написали, что Феодора, цирковая танцовщица, и Юстиниан, македонский пастух, заключили дьявольскую сделку, чтобы добиться полной власти и разделить ее между собой. Это абсолютная ложь. Никакой демон вовсе не вселялся в эту пару и не заставлял их делать то, что они сами делали. Они слишком тогда любили друг друга. Восхищенный Юстиниан верил, что его возлюбленная обладает поистине божественной мудростью, и поэтому она старалась быть образованной и остроумной. Из-за ее привязанности к нему Юстиниан прилагал нечеловеческие усилия, чтобы добиться успеха. Все остальное произошло, когда они покинули свой уютный уголок.

Выросший в бедной обстановке, Юстиниан в сане цезаря разбрасывал деньги направо и налево. Его прославляли за такую щедрость, а он жаждал демонстрировать свое богатство на празднествах и в подарках толпе. Феодора приходила в ужас, видя, как золото разлетается по сторонам, подобно конфетти, хотя пища на их столе не лучше трапезы каменщика, а сам Юстиниан носит грязный плащ мышиного цвета. Однако он не мог бы надеть сверкающий атлас и украшения, как Белизарий.

Феодора с удивлением открыла в один из их последних вечеров наедине на террасе, что неловкий и честный Юстиниан тщеславен. Он, как обычно, провел день во дворце, а теперь, жуя корку хлеба, изучал документы, принесенные с собой. Феодора, проспавшая до полудня, не хотела ложиться, любуясь павлином, которого недавно купила: в их доме было так мало ткани, вышитой золотыми нитями, и искусственных цветов, украшенных блестящими камнями. Когда Юстиниан, не обращая на нее внимания, начал подписывать бумаги, она склонилась над его массивным плечом и наблюдала.

До ее слуха долетел пронзительный крик из-за стены:

– Лангусты и кунжутный хлеб, Благороднейший! Попробуй, и ты будешь удивлен.

Это предложение, сделанное на жаргоне уличных торговцев, рассмешило Феодору. Она понимала множество наречий улиц, в то время как Юстиниан мог говорить лишь на одной только официально принятой и неблагозвучной латыни. В ней проснулся лукавый чертенок.

– Нобилиссимусцезарьмагистрмилитуминпре-зенталис! – шепнула она.

Юстиниан вздрогнул от неожиданности.

– Что это? Ты шипишь, как змея.

Она хихикнула:

– Твои титулы, цезарь.

К удивлению Феодоры, он отодвинул в сторону бумаги, и его пухлые щеки вспыхнули. Заикаясь, он ответил, что такие титулы очень почетны и не должны подвергаться насмешкам. Сенат, а не он сам, провозгласил его Юстинианом Цезарем. Поняв, что он устал, и поражаясь его безмерному тщеславию, Феодора принесла свои извинения и погладила его по шее. После этого она выскользнула из комнаты посмотреть на павлина, дремлющего на перилах террасы. Однако Юстиниан следил за ней.

– Что тебя так привлекает на улицах, Феодора?

Ей не хотелось сердить его.

– Просто люди, – успокаивающе произнесла она.

Последовало минутное молчание, а затем он спросил:

– Феодора, ты когда-нибудь задумывалась над тем, кто такие эти люди?

У нее вырвалось греческое слово «демос», а он использовал тяжеловесное римское «попули». Это слово вырезают на каменных плитах, на пьедесталах гигантских статуй. Римский народ. «Народ – это римляне, и римляне – это народ» – вот что было написано на камне. Почему статуи всех императоров и полководцев в городе такие огромные? Чувствительные греки никогда не создавали статуй выше человеческого роста.

– Мне нравится наблюдать за людьми, – осмелилась произнести Феодора.

– Тогда скажи, кто эти люди, которых ты видишь? Кто они на самом деле?

Услышав этот вызывающий вопрос, она немедленно ответила. Продавец рыбы и семян, несущий плетеные корзины, – выходец с греческого острова, поздно вечером возвращающийся из гавани. Мальчишки, играющие с увядшими цветами жасмина, которые она выбросила на улицу, должно быть, евреи, хотя нет, скорее, армяне из Нисибиса, чьи родители торгуют эмалированными изделиями. Отец мальчишек закупает бирюзу на торговых кораблях из Эвксина. Высокий юноша, проходящий мимо с факельщиками, выбрил свой лоб, у его одежды широкие, пышные рукава, а длинные усы свисают вниз, как у гунна, но, скорее всего, это просто городской щеголь, подражающий моде, чтобы быть похожим на варвара.

Опершись о перила рядом с Феодорой, Юстиниан одобрительно кивал. Он всегда поражался способности своей возлюбленной замечать что-то интересное в уличной толпе. Его мысли повернули в новое русло.

– Ты сама это сказала, сокровище мое. Грек с островов, двое армянских мальчишек и единственный гражданин, одетый как варвар-гунн. И все это остатки римского народа.

Он прислонился к каменной стене, словно в изнеможении. Сенаторы говорят «народ», потому что они так привыкли. Но народа уже давно нет.

Феодора с любопытством взглянула на него:

– Кто же тогда живет в городе, мой господин? Привидения? Демоны? Но мне они кажутся слишком живыми.

Впервые Юстиниан не стал ничего разъяснять Феодоре, словно умудренный опытом учитель. Его налитые кровью серые глаза впились в темноту за тускло светящими лампами. Шесть тысяч беженцев населяли этот город за тройными стенами Феодосия, беженцев, которые искали защиты, богатства, родственников, удовольствия или просто хлеба, рыбы и вина. И ни один из них не задумывался о правительстве, стремясь лишь избежать уплаты налогов. Из оставшихся жителей города, возможно, лишь половина ощущала личную ответственность за сохранение империи. Другие просто накапливали богатства, стремились к власти или выполняли свои обязанности.

Феодора молча подумала, что Юстиниан был одним из той половины, не считая еще казначея и трех других высокопоставленных лиц. Или Юстиниан имел в виду только тех троих? До того момента она думала, что правительство заботится обо всех людях так же неизменно, как неизменны звезды над ипподромом. Но с другой стороны, как мог править такой слабый и немощный старик, как Юстин? Нет, правительство правит по закону.