Гари Майерс – Страна Червя. Прогулки за Стену Сна (страница 27)
Невозможно было участвовать в таком! И спокойно стоять, позволяя этому продолжаться, я тоже никак не мог. Мне следовало остановить Мору. Но как? На поясе у меня висел священный атам — кинжал, которым я пользовался в собственных магических ритуалах для защиты и вызываний. Невероятным осквернением стало бы запачкать его человеческой кровью, но куда большее осквернение — оставить Морморота трудиться дальше. Его слишком занимало происходящее вне круга, чтобы замечать происходящее внутри. Он ни за что не увидит, как я подниму кинжал высоко над головой и воткну в его беззащитную спину.
Но он оказался не так беззащитен, как мне казалось. Ибо клинок разлетелся надвое, ударившись о какую-то незримую преграду. Миг спустя невидимая сила схватила меня стальными руками и бросила на свинцовый пол, опрокинув навзничь в нескольких дюймах от границы защитного круга, швырнула меня и пришпилила, как жука, приколотого к картонке. Пение тут же стихло, боги скрылись за тучами, а башня вернулась к обычному размеру. А затем моя жертва обернулась, побледневшее лицо кривилось в уродливой гримасе гнева.
— Эйбон, ты разочаровал меня. Я надеялся, что обрёл достойного соратника, который смог бы встать плечом к плечу со мною, не устрашась даже присутствия богов. Взамен мне попался дрожащий трус, который скорее укроется в безопасности ночи, чем рискнёт хоть на миг выйти на солнце. Но просто спрятаться тебе недостаточно. Сперва ты ещё и попытался уязвить того, кто был тебе другом, того, чья жизнь столь же выше твоей, сколь эта башня выше равнины. И всё это ради привязанности к стаду скотов, которые даже и звания человека не очень достойны! Как же мне покарать подобное вероломство? Сразить ли тебя насмерть одним-единственным словом? Сбросить ли тебя за парапет, навстречу смерти на камнях внизу? Нет! Даже твоя захудалая жизнь слишком ценна, чтобы ею разбрасываться. Раз уж ты так печёшься о своих собратьях, ступай и присоединись к ним. Очень скоро вместе вы и погибнете.
Потом он отвернулся, словно раз и навсегда решив, сколь незначителен я для него. В тот же миг удерживающая меня сила внезапно исчезла без следа. Собрав всё оставшееся достоинство, я перекатился на четвереньки и встал на ноги. Я выступил из магического круга и прошёл по крыше к открытому люку. Но там клочья достоинства улетели с ветром. Я кинулся вниз по винтовой лестнице, а потом через огромный зал к двери башни. Выскочил за дверь и бросился по перешейку на мрачнеющую за ним равнину. Я мчался через равнину, исступлённо удаляясь от башни Морморота, насколько мог. И на бегу до меня издали доносились, сзади и с вышины, первые гулкие слоги продолжившегося пения Морморота.
Вдруг его напев утонул в яростном громовом ударе, ударе, отшвырнувшем меня столь же мощно и удерживающем столь же крепко, как незримая сила прежде. Надо мной с неимоверной силой задул ветер, вопящий, как тысяча труб. Ночь вокруг озарил настолько яркий свет, что даже прижатые к лицу руки не помогли полностью от него закрыться. Неистовость света и ветра быстро нарастала, пока они не подступили к самой грани боли.
Но той ночью завершилась не моя история. Не мою тень стёрло из мира за последовавшие дни и недели, выжгло с омрачённого пейзажа, как те тучи с омрачённого неба. Не моё имя люди позабыли или вспоминали лишь, как остережение прочим честолюбивым чародеям, чья одержимость некоей возвышенной целью в ином случае могла бы на пути к её достижению запнуться о такой же камень. Столь вознесясь над облаками, Морморот не обратил внимания на обычный камешек, брошенный мною ему под ноги. Он не заметил, что, когда я поднимался с пола, куда меня отшвырнуло, то изловчился мизинцем протереть в магическом круге крохотный разрыв. Он не увидел или же увидел чересчур поздно, что я сделал его защиту бессильной.
Свет и ветер начали спадать, так же внезапно, как и разбушевались. Когда же они позволили мне поднять голову и снова взглянуть назад, последний угасающий отблеск явил столь же великое чудо, как и то, что показал Морморот. Я увидал равнину, которую пересёк, убегая из башни. Я увидал бухту, обрамлённую скалистыми холмами, где стояла башня. Но самой башни я не увидал. Она сгинула настолько бесследно, будто её никогда и не было.
Сумерки
Церемония завершилась. Отзвучало и стихло последнее эхо последнего удара гонга. Торжественно удалилась последняя вереница празднующих, тихо прошуршав по отполированному мрамору пола. Одна за другой угасала целая плеяда висячих ламп, погружая храм в призрачный сумрак. Чародей остался один.
Он сидел в полном одиночестве. Всю церемонию волшебник провёл с царственным и возвышенным видом, но теперь утомлённо откинулся на спинку обложенного подушками трона. Причины для усталости у него имелись. Склонившаяся голова чародея была лысой и морщинистой. Длинная серебристая борода спускалась на впалую грудь и выступающий под жёлтой мантией живот. Но сегодня волшебника обременяла не только лишь старость. Всё время церемонии его что-то тревожило, а теперь, по её завершении, беспокойство лишь возросло. Это груз тревоги склонил голову чародея и тяготил сердце.
Но бремя это было вовсе не обязательно выносить в одиночку и без помощи. Чародей один раз хлопнул в ладоши. В ответ явился демон, явился так, будто давно уже стоял среди теней и теперь внезапно выступил вперёд, на свет. С головы до пят его укрывала длинная чёрная мантия. Только лицо оставалось на виду. Оно тоже было неподвижным и мрачным, и казалось не живым ликом, а, скорее, потускневшей серебряной маской.
— Что повелишь, господин мой? — вопросил демон. Голос его отдавался гулким металлом, словно звучал изнутри колокола.
Чародей облёк томительное беспокойство словами:
— Мысли мои тревожны, хотя отчего — не ведаю. Я правлю великим царством, которому лишь моя власть даёт защиту и процветание. Народ почитает меня. Я владею всем, что только может пожелать человек моих лет. Однако же я уныл и удручён, будто под гнётом колоссального бремени, выдавливающего любое оживление. Словно надо мной нависла тёмная туча, затмившая солнце.
Волшебник умолк. Никогда прежде он не делился мыслями с прислужником столь откровенно. Но никого другого тут не было, а тревога не давала ему покоя. Впечатлила ли его речь слушавшего? Лик-маска этого не выдавал. Демон лишь повторил:
— Что повелишь?
— Отыщи то, что тяготит меня. Отправляйся в обширный мир и разузнай, что только сможешь. Возможно, чужеземное племя замышляет вторгнуться в мой край. Возможно, шайка местных бунтовщиков сговорилась свергнуть мою власть. А, возможно, чародей-соперник творит заклинания против моей жизни. Отыщи причину, какой бы она ни оказалась. А отыскав, возвращайся сюда и поведай её мне, дабы я управился с этим делом, насколько сумею.
— Как велишь, господин мой, — ответил демон, низко поклонившись. И чародей вновь остался в одиночестве.
Есть время для действий, а есть время для недеяния и мудрость состоит в том, чтобы их различать. Отослав своего прислужника-соглядатая, чародей совершил всё потребное, чтобы заполучить желанные сведения. Теперь оставалось лишь ждать, когда эти сведения к нему прибудут. А пока же волшебник продолжит нескончаемый круговорот ритуалов и рутины, в который превратилась его жизнь за последние годы. Он отправится в ежегодный выезд по своему городу и землям. Но и выезд тоже относился к той заботе, что лишь ненадолго покидала помыслы чародея. Путешествие позволит ему собственными глазами увидеть, всё ли ладно в его царстве. Да и царство тоже увидит, что с правителем всё хорошо. И столь великолепная демонстрация мощи устрашит любых затаившихся врагов.
Процессия выступила в полдень. Выглядела она поистине блистательно. Шагали бессчётные шеренги солдат, в совершенном созвучии трубили трубы и гремели барабаны. Ехала конница, по двенадцати всадников в ряд, белые плюмажи качались и развевались на ветру, серебристые доспехи сверкали под солнцем. И, возвышаясь над ними всеми, ехал чародей собственной персоной, в сверкающем золочёном возке, что влекла упряжка золотистых слонов. Люди теснились по обочинам белой мощёной дороги, в окнах и на балконах, на крышах домов и древесных ветвях — все жаждали увидеть выезд властелина. Их приветственные крики едва не заглушали рёв труб и барабанный грохот.
Но чародея это зрелище не трогало. Он почти не видел своей пышной свиты, почти не слышал здравиц, взлетающих над восторженными людскими скопищами. Его глаза и уши не замечали ничего, кроме высящегося над толпой города. В этом, издавна привычном зрелище, присутствовало нечто, ласкающее душу. Это напоминало о временах давно минувшей юности чародея, когда он сам намечал и проектировал город, когда самолично руководил ремесленниками, воплощавшими это видение в жизнь. За прошедшие годы, что принесли старость, город лишь обрёл зрелость и выдержанность. Взирая сейчас на его приветливый облик, чародей почти позабыл о мрачном беспокойстве, утомлявшем от самой жизни, почти позабыл о тяготящих душу неотвязных сомнениях.
Но, всё же, взирая на незабываемые очертания, он не мог избавиться от усиливающегося чувства, что вид не совсем такой, каким ему следует быть. Чем дольше волшебник вглядывался, тем сильнее становилось это ощущение, пока вдруг не подтвердилось сокрушительным откровением. Ошибиться было невозможно. Чародей знал город, как свои пять пальцев. Не было ни храма, ни дворца, которые он не числил бы среди ценнейшего своего имущества. И дороже всех прочих был грандиозный зиккурат, башнеподобная обсерватория, именуемая Оком Небес. Много раз в юности взбирался волшебник по семи сотням ступеней, поднимаясь к вздымающейся в небеса вершине, чтобы наблюдать за движением звёзд вверху или деяниями людей внизу. Но сейчас эта башня, столь многое являвшая глазу, сама исчезла с глаз. От зиккурата не осталось и следа.