Ганс Фаллада – Маленький человек, что же дальше? (страница 4)

– Извините, что вы сказали? – вежливо спросил Пиннеберг.

Это были первые слова, которые он произнес в этом доме, хотя ему, наверное, не следовало вообще ничего говорить.

Женщина резко обернулась к нему, будто стервятник. В одной руке она держала кочергу, а в другой вилку – не так уж и страшно, даже несмотря на то, что она тут же принялась ими размахивать. Страшно было видеть ее лицо, на котором дергались и плясали морщины, и еще хуже были ее жестокие и злые глаза.

– Только попробуйте опозорить девчонку! – крикнула она, словно была вне себя.

Пиннеберг попятился шаг назад.

– Я действительно хочу жениться на Эмме, фрау Мюршель, – начал он с тревогой.

– Вы, наверное, думаете, что я не понимаю, в чем дело, – невозмутимо сказала она. – Вот уже две недели я стою здесь и жду. Я думаю, она мне что-то скажет, я думаю, что вот скоро она познакомит меня с этим парнем. Я сижу здесь и жду. – На секунду она замолчала, чтобы перевести дух, и продолжила: – Моя Эмма – девочка хорошая, не какая-нибудь грязь под ногами. Она всегда была веселой. Слова плохого никому никогда не сказала, и вы решили ее опозорить?!

– Нет, нет! – испуганно зашептал Пиннеберг.

– Ну конечно! Нет! – кричит госпожа Мюршель. – Нет! Однако! Я жду. Уже две недели жду, когда она отдаст свое белье на стирку – и ничего! Как вам это удалось, а?!

Пиннеберг не мог этого сказать.

– Мы ведь еще молоды, – мягко ответил он.

– Ах ты, – женщина еще сильнее рассвирепела, – девочку мою на такое подбил. – И она снова закричала: – Свиньи вы, мужики! Все свиньи! Тьфу!

– Мы поженимся, как только уладим все формальности, – объясняет Пиннеберг.

Фрау Мюршель отвернулась к плите. Жир в сковородке продолжает шипеть.

– Кто вы вообще такой? Можете ли вы вообще жениться? – спрашивает она уже спокойнее.

– Я бухгалтер. В зерноторговой компании.

– Служащий, значит?

– Да.

– Я бы предпочла рабочего, – фыркает она. – А сколько вы зарабатываете?

– Сто восемьдесят марок.

– С вычетами?

– Нет.

– Это даже хорошо, – говорит женщина, – что не так уж и много. Я просто хочу, чтобы моя девочка не зазнавалась. – И снова злым голосом: – Не думайте, что у нее есть приданое. Мы пролетарии. У нас ничего нет. Только немного белья, которое она сама купила.

– В этом нет необходимости, – говорит Пиннеберг.

Вдруг женщина снова сердится:

– У вас тоже ничего нет. Вы не похожи на того, кто экономит. Если ходишь в таком костюме просто так, значит, за душой ни гроша.

Пиннебергу не нужно признаваться, что она почти попала в точку, потому что в этот момент наконец возвращается Ягненок с углем. Она в прекрасном настроении:

– Заела она тебя, мой бедный мальчик? – спрашивает она. – Мама – настоящий чайник, всегда кипит.

– Не дерзи, – ругается старуха. – иначе получишь по заднице. Иди в спальню и переоденься. Мне нужно будет переговорить с твоим отцом наедине.

– Хорошо, – отвечает Ягненок. – Ты уже спрашивала моего жениха, любит ли он картофельные оладьи? Сегодня день нашей помолвки.

– Убирайтесь! – кричит госпожа Мюршель. – И чтобы дверь не закрывали, уж я прослежу, чтобы вы не наделали глупостей.

Они сидят друг напротив друга за маленьким столиком на белых стульях.

– Мама – простая работница, – говорит Ягненок. – Она всегда такая грубая, она ничего такого не думает.

– О, еще как думает, – говорит Пиннеберг и усмехается. – К тому же твоя мама в курсе того, о чем нам сегодня сказал доктор.

– Конечно, она знает. Мама всегда все знает. Я думаю, ты ей очень понравился.

– Ну, мне так не показалось.

– Мама такая – она всегда должна ругаться. В такие моменты я ее уже даже не слушаю.

На мгновение воцаряется тишина, они сидят друг напротив друга, руки лежат на столике.

– Кольца нам тоже нужно купить, – говорит Пиннеберг задумчиво.

– О боже, да, – быстро отвечает Ягненок. – Говори быстро, какие ты предпочитаешь, блестящие или матовые?

– Матовые! – говорит он.

– Я тоже! Я тоже! – восклицает она. – Я думаю, у нас во всем одинаковый вкус, это замечательно. Сколько они будут стоить?

– Я не знаю. Тридцать марок?

– Так много?

– Если мы возьмем золотые.

– Конечно, мы возьмем золотые. Давай измерим наши пальчики.

Пиннеберг приближается к ней. Они берут нитку с катушки. Это сложнее, чем казалось на первый взгляд, – нитка то повисает на пальце, то врезается в него.

– Смотреть на руки – к ссоре, – говорит Ягненок.

– Но я ведь не смотрю на них, – отвечает он. – Я их целую. Я целую твои руки, Ягненочек.

Раздается очень глухой стук в дверь.

– Идите сюда! Отец пришел!

– Сейчас, – кричит Ягненок и вырывается из объятий Иоганнеса. – Давай поскорее приведем себя в порядок. Отец будет долго ворчать.

– Какой он, твой отец?

– Боже, ты сейчас все сам увидишь. Да это и не важно. Ты женишься на мне – только на мне, не на моих родителях…

– Вместе с Малышом.

– С Малышом, да. У него будут милые неразумные родители. Они не могут усидеть на месте и побыть разумными даже четверть часа…

За кухонным столом сидит высокий человек в серых штанах, сером жилете и белой трикотажной рубашке, без пиджака. На ногах у него тапочки. У него желтое морщинистое лицо, маленькие пронзительные глаза за нависшими очками, блеклые усы и почти белая борода.

Мужчина читает «Глас народа», но, когда входят Пиннеберг и Эмма, он опускает газету и рассматривает молодого человека.

– Так вы тот самый юноша, который хочет жениться на моей дочери? Очень приятно, садитесь. Кстати, вы еще передумаете.

– Что? – спрашивает Пиннеберг.

Ягненок повязывает фартук и начинает помогать матери на кухне.

Фрау Мюршель сердито говорит:

– Где опять пропадает этот негодник? Все оладьи остынут.

– Сверхурочные, – лаконично отвечает господин Мюршель. И подмигивает Пиннебергу. – Вы тоже иногда работаете сверхурочно, не правда ли?

– Да, – отвечает Пиннеберг. – Довольно часто.