Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 62)

– Да, – подтверждает дама, – иногда это надолго затягивается.

– В таком случае, – удовлетворенно констатирует Хайльбутт, – у тебя полно времени, чтобы осмотреться.

А еще у Пиннеберга полно времени, чтобы позлиться на Хайльбутта.

Они заходят в бассейн. Сначала ему кажется, что народу не так уж много, но потом Пиннеберг видит: людей полно. У трамплинов вообще столпотворение, и все, умопомрачительно голые, по очереди выходят на краешек доски и прыгают в воду.

– Это упражнение, – поясняет Хайльбутт, – чтобы быть храбрее. Каждый должен прыгнуть трижды. Храбрость нам нужна – ведь отношение к нам крайне враждебное…

– Да, конечно, – отзывается Пиннеберг, задумчиво глядя на сухопарую, голенастую женщину, на ее тело омерзительного пепельного цвета, как она медленно идет к концу трамплина, поднимает руки и с резким криком отталкивается. – Да, конечно, без храбрости тут никак.

– Я думаю, – говорит Хайльбутт, – тебе лучше побыть здесь. Представить я тебя не смогу, мы не называем имена гостям, а то бывали неприятные ситуации. – Он косится на спутницу. – Фрейлейн Кутюро – исключение, ей-то все равно, верно?

– Мне? – Она смотрит на Пиннеберга. – Мне плевать. Если я кому не нравлюсь, пусть что хочет рассказывает. Какая разница!

– Ну вот, – поспешно говорит Хайльбутт. – Ты побудь здесь. Тебя никто не побеспокоит. Если будут какие-то вопросы, просто помаши мне.

Хайльбутт со спутницей уходят, а Пиннеберг остается в своем углу – в тишине и безопасности. Он наблюдает за происходящим на трамплине: Хайльбутт, похоже, тут заметная фигура, все с ним здороваются, улыбаются, радуются, даже до Пиннеберга доносятся веселые возгласы: «Йоахим!»

Вдруг раздается дружный хохот, через головы в воду летит мяч – большой разноцветный надувной мяч, все бросаются за ним, смех, визг, вопли, люди прыгают с трамплинов и через перила, сигают с лесенок. В воде, куда ни глянь, – белые и розовые тела, желтоватые плечи, груди.

Конечно, среди купающихся есть хорошо сложенные молодые мужчины и очаровательные девушки – юные создания с крепкими, подтянутыми фигурами. Но они в меньшинстве, основной контингент – почтенные пожилые господа и дородные дамы; Пиннебергу легко представить их попивающими кофе под звуки военного оркестра, а здесь они смотрятся неправдоподобно.

– Прошу прощения, господин, – очень вежливо шепчут сзади. – Вы тоже гость?

Вздрогнув, Пиннеберг оборачивается. За ним стоит полноватая приземистая женщина, на крючковатом носу – роговые очки, волосы седые; она источает ласковое, решительное, неукротимое дружелюбие, свойственное продавцам, нахваливающим товар, который никто не хочет покупать.

– Да, я тоже гость, – отвечает он.

– И я, – говорит дама и представляется: – Моя фамилия Нотнагель.

– Пиннеберг, – отзывается он.

– Очень интересно тут, правда? – говорит она. – Так необычно.

– Да, очень интересно, – соглашается Пиннеберг.

– Вас привела… – Она запинается и выражается ужасно деликатно: – Подруга?

– Нет, друг.

– Ах, друг! Меня тоже друг привел.

Пиннеберг с трудом представляет себе, какой такой друг может быть у этого стареющего создания с отчетливыми темными усиками, но твердо говорит:

– Понятно.

– Точнее, деловой партнер, – уточняет дама, словно угадав его мысли. – Разрешите поинтересоваться: вы как, решились?

– На что?

– Ну, вступать… Присоединяться планируете?

– Нет, пока не решился.

– Представьте себе, я тоже! Я тут сегодня уже в третий раз, но никак не соберусь с духом. В моем возрасте это не так просто.

Она бросает на него настороженный, вопросительный взгляд.

Пиннеберг говорит:

– Это в любом возрасте непросто!

Она с облегчением вторит:

– Вот-вот, я то же самое Максу твержу! Макс – это мой друг. Вон там… ах нет, вам, наверное, не видно…

Но Пиннебергу видно: Макс – мужчина лет сорока, импозантный, загорелый, плотный, темноволосый – типичный бизнесмен.

– Я все время говорю Максу: это не так просто, как ты думаешь, это ни для кого не просто, а тем более для женщины, чьи лучшие годы – что уж тут скрывать – позади.

Она добродушно смотрит на Пиннеберга, и ему ничего не остается, как подтвердить:

– Да, это ужасно тяжело.

– Вот именно! Макс мне твердит: «Подумай о деле, членство в таком обществе – сплошная выгода». Он, конечно, прав, ему от здешних знакомств много пользы.

– Неужели? – вежливо спрашивает Пиннеберг. Ему становится любопытно.

– Тут никаких тайн, я могу спокойно об этом рассказать. Макс – торговый представитель фирмы, продающей ковры и шторы. Дела шли все хуже, и он вступил в это общество. Максу стоит узнать, что где-то есть крупная общественная организация, как он сразу в нее вступает и ищет клиентов среди новых знакомых. Конечно, дает им хорошую скидку, но ему и так хватает, магазины, по его словам, взвинчивают наценки до небес. Но Максу проще: он красавец мужчина, и анекдотов столько знает, и переговоры умеет вести. Мне гораздо труднее.

Она тяжело вздыхает.

– Вы тоже что-то продаете? – интересуется Пиннеберг, разглядывая эту несчастную седую дурочку.

– Да, – говорит она и доверчиво смотрит на него снизу вверх глазами печального кролика, – пытаюсь, но мне не везет. Я вообще-то в разводе, бывший муж не платит ни гроша, весь в долгах как в шелках, вечно без работы. И отец на последние деньги купил мне шоколадную лавку – это был очень хороший магазин, в бойком месте, но у меня, видно, способностей не хватает. Вечно мне не везет. Однажды я захотела навести там красоту, наняла молодого человека, декоратора, двадцать пять марок заплатила, и он мне украсил витрину, где лежал товар на семьсот марок. И я так радовалась, так предвкушала, что вот сейчас покупатели набегут, что на радостях забыла опустить навес, а солнце светило как раз на витрину, и когда я опомнилась, господин, все уже растаяло и расплавилось. Весь товар на выброс. Распродавала потом детям на развес, по десять пфеннигов за фунт – самые дорогие пралине, представляете, за фунт десять пфеннигов! Ужасный убыток!

Она грустно смотрит на Пиннеберга, и ему тоже становится грустно, грустно и смешно; про банные развлечения он уже и думать забыл.

– Неужели некому было вам помочь? – спрашивает он.

– Некому! Макс появился позже. Лавку пришлось продать, и Макс помог мне устроиться торговым агентом – продавать бандажи, пояса для чулок и бюстгальтеры. Дело вроде бы хорошее, но у меня не идет. Почти ничего не продается.

– Да, нынче это трудно, – говорит Пиннеберг.

– Правда же? – благодарно подхватывает она. – Трудно. Я с утра до вечера бегаю вверх-вниз по лестницам, а в иной день и десяти марок не зарабатываю. Впрочем, – она пытается улыбнуться, – что тут поделаешь, у людей ведь и правда денег нет. Если бы только некоторые не вели себя так гадко… Видите ли, – робко продолжает она, – я ведь еврейка, вы заметили?

– Нет… не очень, – смущенно отвечает Пиннеберг.

– Вот видите, – продолжает она, – это заметно, я всегда говорю Максу: этого не скроешь. Мне кажется, этим людям, которые антисемиты, стоит вешать на дверь табличку, чтобы их лишний раз не беспокоили. А то как гром среди ясного неба. «А ну, убирайся со своими бесстыжими тряпками, старая еврейская свинья», – заявил мне вчера один из них.

– Вот мерзавец! – возмущается Пиннеберг.

– Ну, такие уж у него убеждения. – Она словно оправдывает хама. – Наверняка он не со зла… Но лучше бы табличку повесил. Все-таки обидно.

– Конечно, обидно, – соглашается Пиннеберг. – По морде бы ему съездить.

– Я иногда подумываю, не выйти ли мне из иудейской веры, я уже не религиозна, и свинину ем, и все такое. Но разве можно так поступить сейчас, когда все ополчились на евреев? Я же буду выглядеть трусихой.

– Вот это правильно, – одобряет Пиннеберг. – Не стоит так делать.

– Да, а теперь вот Макс убеждает меня вступить в это общество, мол, дела бы у меня сразу пошли в гору. И он прав, сами посудите, большинству здешних женщин – уж про молодых девушек я не говорю – точно нужны пояса для чулок или лифчик, например… – Она осекается. Потом спрашивает: – Вы ведь женаты, господин? Я вроде бы видела кольцо.

– Да, женат, – отвечает Пиннеберг.

– Всем была бы польза, я ведь уже ко всем женщинам здесь присмотрелась, знаю, что кому подошло бы, как-никак третий вечер тут стою. Каждой подобрала бы то, что нужно. И Макс твердит: «Решайся скорее, Эльза», – меня Эльзой зовут, – «расчет, мол, верный». А я все никак не соберусь с духом. Вы понимаете меня, господин?

– О да, прекрасно понимаю. Я бы тоже не решился.

– Вот-вот. И вроде бы ничего плохого, и люди тут ко всему привычные, но меня не тянет. – Она пытается объяснить ему свои чувства, но стесняется, а поделиться хочется. – Мне сорок два года, но тело у меня всегда было такое – и в девичестве, и позже. Что и говорить, выгляжу я не очень, сильно раздобрела… и вот так взять и выставить себя на всеобщее обозрение, чтобы все пялились и думали бог знает что… В конце концов, это мое тело и оно всегда мне служило верой и правдой…

– Это, видимо, как с иудейской верой? – предполагает Пиннеберг.

Она задумывается. Задумывается основательно.

– Вы в том смысле, что это тоже предательство? Да, пожалуй… Еще ладно молодые, у них все красивое, но для людей постарше, у которых тело уже не очень, – это, по-моему, перебор.

– Ваша правда, – говорит Пиннеберг, – все так. И не только для людей постарше. – По-настоящему злой, он ищет взглядом блондинку поросячьего цвета.