Ганс Фаллада – Что же дальше, маленький человек? (страница 32)
Но тут вступает милый – Йоханнес Пиннеберг. На Яхмана ему плевать, его он в упор не видит и уже терпеть не может. «Несет околесицу», – думает он. Белый как мел, Пиннеберг делает три шага к матери и говорит запинаясь, но очень отчетливо:
– Мама, выходит, ты вызвала нас из Духерова, заставила потратиться на дорогу – а сама все выдумала? Только потому, что хотела сдать свою княжескую кровать за сотню марок?
– Милый! – вскрикивает Овечка.
Но милый продолжает, его голос крепнет:
– И потому, что тебе нужна посудомойка? Мы с Овечкой бедные люди, здесь мне, скорее всего, даже пособие по безработице платить не будут – и что… что… – Он сбивается, давится. – И что, бога ради, нам теперь делать?
Он обводит взглядом кухню.
– Ну-ну-ну, – отвечает мама. – Только не плачь. От голода вы у меня не помрете, и работа какая-нибудь найдется. Вы ведь сами слышали – и ты, Овечка, тоже, – что я тут совершенно ни при чем, что вот этот вот господин, Яхман, опять напортачил. Его послушать, так у него все всегда в порядке и обязательнее, чем он, в целом свете человека не найдешь, а на самом деле… Вот смотрю я на него и готова об заклад биться: он забыл, что сегодня Штофуссы приведут трех голландцев и он должен был позвать Мюллензифена, Клэр и Нину. И новую колоду для экарте ты обещал принести…
– Слыхали? – торжествует великан. – В этом вся Пиннеберг! Про трех голландцев она говорила и о том, что для них надо пригласить девушек. Но ни слова про Мюллензифена! На что нам вообще Мюллензифен? Я умею все то же самое и даже лучше!
– Ну а как насчет карт, золотце? – вкрадчиво спрашивает фрау Пиннеберг.
– Принес! Принес! В пальто лежат! По крайней мере, мне помнится, что они там были, когда я его надевал… Сейчас сбегаю в прихожую, гляну…
– Герр Яхман, – внезапно говорит Овечка, заступая ему дорогу, – постойте, пожалуйста, одну секундочку. Видите ли, для вас это, конечно, ерунда, что у нас нет работы, вы-то наверняка от жалованья не зависите, вы гораздо умнее нас… – Овечка переводит дыхание.
– Слышишь, Пиннеберг! – восклицает Яхман, страшно довольный.
– Но мы люди простые и совсем недавно поженились, и если мой муж будет сидеть без работы, то мы просто пропадем. Поэтому я прошу вас, если это в ваших силах, помогите нам, пожалуйста, устройте его хоть куда-нибудь. И желательно поскорее, потому что дольше месяца мы так не продержимся.
– Дорогая девушка, – прочувствованно произносит великан, – обещаю вам, я все сделаю. Устрою вашего мужа. Какая работа ему нужна? Сколько он должен зарабатывать, чтобы вам хватало на жизнь?
– Да ты же сам прекрасно знаешь! – подает голос фрау Пиннеберг. – Продавцом у Манделя. В отделе мужского платья.
– У Манделя? Вы точно этого хотите? – щурится Яхман. – Публика в модных кругах далеко не лучшая. И вряд ли он там будет получать больше пятисот марок в месяц.
– Да ты с ума сошел, – говорит фрау Пиннеберг. – Пятьсот марок на должности продавца! Двести. Максимум двести пятьдесят.
Пиннеберг согласно кивает.
– Но вы не сможете на это жить! Не-ет, знаете что, поговорю-ка я с Манассе, откроем вам маленький симпатичный магазинчик на старом добром западе Берлина, что-нибудь такое оригинальное, что никому раньше в голову не приходило. Стартовый капитал обеспечу, барышня, еще какой!
– Да ну тебя! – сердится фрау Пиннеберг. – Я твоими обеспечениями по горло сыта.
А Овечка говорит:
– Нам бы только работу, герр Яхман, работу за зарплату.
– Что ж, если вас это устроит! Такие дела я сто раз улаживал. У Манделя так у Манделя, схожу к Леману, старый дурак только рад будет оказать мне услугу.
– Главное, не забудьте, герр Яхман. Дело крайне срочное.
– Завтра я с ним поговорю, послезавтра ваш муж приступит к работе. Даю слово. А чтобы ничего не упустить, завтра в первой половине дня из дома не уходите. Я позвоню. Можете на меня положиться.
– Как мы вам благодарны, герр Яхман! Безмерно благодарны!
– Ну что вы, барышня. Рад помочь. А теперь пойду-ка я за этими проклятыми картами… Клянусь, что где-то вешал пальто, а вот где я его оставил, бог знает… Как осень, так сплошное мучение: никак не могу к нему привыкнуть, вечно где-то оставляю. А весной надеваю чужие…
Яхман исчезает в прихожей.
– И этот человек уверяет, будто ничего не забывает, – обнадеживает молодых фрау Пиннеберг.
Яхман поджидает Пиннеберга у витрины Манделя, под вывеской «Одежда для мальчиков и юношей».
– А вот и вы! Только не смотрите так тревожно. Все отлично. Я этому Леману про вас все уши прожужжал, теперь он вас ждет не дождется. Рекомендации при вас? Покажите-ка.
– Вот, пожалуйста, – говорит Пиннеберг.
Яхман читает, но Пиннеберг находит, что он читает не так вдумчиво и внимательно, как того заслуживают столь замечательные рекомендации.
– И желаем вам успехов в будущем. Ну конечно. Пожелания на хлеб не намажешь. Знаете, Пиннеберг, я никогда не понимал, зачем люди идут в служащие или вот в продавцы, если в жизни есть не меньше трех тысяч других способов заработать деньги… Мы вам сегодня ночью сильно мешали?
– Немного, – нерешительно отвечает Пиннеберг. – Мы просто пока не привыкли… Возможно, это просто с дороги… Не пора ли к герру Леману?
– Ничего, подождет этот дурень. Пусть радуется, что вы к нему придете. Я, конечно, наврал с три короба, а иначе кто кого сейчас на работу возьмет? Так что, если начнет расспрашивать – лучше молчите. Вы же ничего не знаете.
– Хотелось бы все-таки знать… Может, вы мне расскажете, что ему наговорили? Я же должен быть в курсе.
– Ну вот еще! Зачем вам быть в курсе? Врать вы не умеете совершенно, это сразу видно. Не-ет, лучше вам ничего не знать. Давайте пока зайдем в кафе…
– Нет, я бы предпочел… – упирается Пиннеберг. – Мне хочется определенности. Для нас с женой это важно…
– Важное дело – двести марок жалованья! Я столько в месяц трачу на такси и сигары! Ладно-ладно, не смотрите на меня так, я не хотел вас обидеть. Послушайте, Пиннеберг, – великан Яхман ласково хлопает Пиннеберга по плечу, – я же не просто так тут стою и мелю чепуху. Пиннеберг, – Яхман пристально вглядывается в его лицо, – вас не беспокоит моя дружба с вашей матерью?
– Н-н-нет… – мнется Пиннеберг. Ему хочется провалиться сквозь землю.
– Видите ли, – говорит Яхман, и тон у него в высшей степени дружелюбный, – видите ли, Пиннеберг, такой уж я человек – ничего не могу держать в себе. Другие, может, солидно молчали бы и думали: «Какое мне дело до этих юнцов!» Но я же вижу, что вам неприятно. Только беспокоиться не стоит, Пиннеберг, и жене передайте… Впрочем, не нужно, жена ваша не такая, как вы, я это сразу понял… И когда мы с Пиннеберг ссоримся – а ссоримся мы каждый день, – вы не переживайте, у нас так повелось, без этого скучно… Что она требует с вас сто марок за свой клоповник – это, конечно, бред, просто не давайте ей денег, она все равно выкинет их на ветер. Знали бы вы, какие суммы я спускаю на эту женщину! Никогда за нее не платите, да и за меня тоже, там все очень сложно, если впутаетесь в наши денежные дела, потом вовек не выпутаетесь… Наши вечерние сборища тоже не берите в голову, дураков всегда хватало… И вот еще что, Пиннеберг… – Тут тон болтливого великана становится таким нежным, что Пиннеберг, несмотря на все отвращение, поневоле проникается и очаровывается им. – Пиннеберг, не спешите рассказывать матери, что вы ждете ребенка, ну то есть что ваша жена ждет – для вашей мамы это хуже крыс и клопов. Молчите. Все отрицайте. Время терпит. Я уж сам ей как-нибудь аккуратно сообщу… Мыло из ванной он пока что не таскает?
– Что-что? Мыло? – Пиннеберг растерян.
– Ну да. – Яхман ухмыляется. – Если сын, когда мать купается, высовывается и утаскивает мыло, значит, уже скоро… Такси! Эй, такси! – вдруг ревет великан. – Я уже полчаса как должен быть на Алекс, а то ребятки скрутят меня в бараний рог. – Уже из машины он добавляет: – В общем, второй двор направо, спросить Лемана. Ничего не говорите. Ни пуха ни пера, жене целуйте ручку…
Через пятьдесят метров такси поглощает уличный водоворот, а Пиннеберг, растерянный, смущенный, взволнованный, думает: «Неужели он сейчас станет так же трепаться с шофером, этот Яхман? Кажется, в нем столько энергии, что руки чешутся разодрать мир на куски и тут же склеить обратно каким-нибудь другим манером. А потом опять разодрать и склеить».
Второй двор направо. Все здесь – владения Манделя. Это вам не какая-нибудь задрипанная лавчонка, боже правый, это огромный универмаг: фирма, в которой Пиннеберг работал до сих пор, не составила бы и десятой его части, а может, не дотянула бы и до сотой! Пересекая дворы, забитые грузовиками, он дает себе слово вкалывать до седьмого пота, все сносить, ни на что не жаловаться. «О Овечка, о Малыш!»
Второй двор направо. На первом этаже сразу: «Отдел кадров, Мандель». И огромный плакат: «Вакансий нет». И третья табличка: «Входить без стука».
Пиннеберг так и поступает – входит без стука.
Перегородка. За ней – пять пишущих машинок. За машинками пять девушек – кто помоложе, кто постарше. Все пять разом поднимают голову, и все пять тут же снова опускают взгляд на свои машинки и дальше стучат по клавишам. До вошедшего никому нет дела.
Пиннеберг некоторое время стоит и ждет. Потом обращается к зеленой блузке, которая сидит ближе всего: