Ганс Эверс – Подменыш. Духовидец. Кошмары. Одержимые. Пражский студент (сборник) (страница 32)

Он не заметил, как она была разбита. В этот день она и сама не заметила этого.

Она медленно подымалась с набережной к городку через Соборную площадь, через узкие улицы, между заборами садов. Тихо говорила себе:

– Теперь он уедет в Египет. К Голубому Нилу на охоту. Затем вернётся и снова будет как раньше.

Но она хорошо знала, что этого никогда больше не будет.

Она жила на их вилле. Антония и старая Констанца прислуживали ей. Ян распорядился перевести её состояние в один мюнхенский банк. Оттуда она ежемесячно получала деньги – гораздо больше, чем расходовала. Она совершала прогулки, бродила по острову, взбираясь на горы и спускаясь с них, как делала с Яном. Закрывая глаза, она думала, что он идёт рядом с ней.

Все, что она хотела бы сказать ему, она тихо говорила себе самой. Писать – не знала куда…

Да и то, что она думала, не могло быть написано. Об этом можно лишь сказать, да и то в редкие минуты.

К ней пристала изголодавшаяся собака и всегда бегала рядом с ней. Она относилась к ней хорошо потому, что Ян любил собак. Эндри понимала взгляд собаки: что будет со мной, если ты уедешь? Разве она сама не была брошенной собачкой?

Учитель фехтования приезжал к ней дважды в неделю. Он оставался на целый день, фехтовал с нею, давал ей уроки языков. И приходил в восторг от её быстрых успехов, засыпал её похвалами. Она была этому рада. Думала: может быть, и Ян будет этим доволен.

Когда пришла весна, она послала за крестьянами с гор, Пеппино и Натале. Она поехала с ними к скалам Фараглиони, велела обвязать себя верёвкой и карабкалась вверх. Ловила травинкой голубых ящериц, как учил её Ян, играла с ними, а затем отпускала их. Как-то раз она нашла одиннадцать яиц чаек и отнесла их старой Констанце, которая должна была приготовить из них яичницу, как готовила для Яна.

Иногда она вынимала его вещи, оставленные им костюмы и бельё. Осматривала их почти с нежностью и снова запирала в шкаф. Или же гладила его шпагу и саблю, фехтовальную маску. Каждый день говорила о нем с обеими женщинами.

Иногда приходила весточка. Открытка, а порой и письма. Сердечные, тёплые, но в них не было ни одного слова любви.

Нет, он ей никогда и не говорил, что любит её. Как и бабушка никогда ей этого не говорила. Она гладила её по волосам, по лбу и по щекам. Это была её единственная ласка. Ни разу она даже её не поцеловала.

Ян – Ян её целовал. Он обнимал её руками. Она лежала с ним в укромных местечках на берегу в скале, под каменными дубами и каштанами на склоне Монте-Михеле. Столько ночей она делила с ним его ложе, пока солнце, смеясь, не будило их своим поцелуем.

Теперь она поняла: он брал её потому, что она принадлежала всему этому. Потому, что он любил Войланд и Рейн, весёлое гарцевание в полях, лесах, быстрое скольжение по обледенелым равнинам, потому что он любил графиню и её гордых соколов, он любил и её, любил ребёнка, Приблудную Птичку, которая была принадлежностью всего этого. И потому, что он любил синее море и скалистые гроты, эти горы и дикие овраги, небо и горячее солнце, потому что он любил все это на счастливом острове Капри, – он взял также и её, которая этому принадлежала.

Она была частью этого острова, как некогда была частью Войланда.

Такой была его любовь.

В своей комнате в отеле «Plaza» в Нью-Йорке Эндри Войланд ждала своего кузена, ждала весь день и весь вечер. Один раз зазвонил телефон. Она вскочила, взяла трубку, Но это был не Ян, а Гвинни Брискоу.

Она отвечала рассеянно – что ей было делать с Гвинни сегодня вечером? Она мечтала о солнечном острове, о глубоком морском гроте их счастья.

Однако вспомнила своё обещание Тэксу Дэргему.

– Послушай, Гвинни, – сказала она. – ты читала сегодняшнюю газету? О несчастье с аэропланом в Солт-Лэйк-Сити? Обещай мне, что ты не будешь летать.

Она слышала, как задрожал голос Гвинни.

– О! Ты обо мне беспокоишься? Спасибо тебе – спасибо! Конечно, я не буду летать, если ты этого не хочешь.

И затем – не может ли она придти к ней сегодня вечером – увы! – только на минуту?

Но Эндри отказалась. Она чувствовала себя не совсем хорошо. Она приедет завтра, нет, лучше послезавтра!

В десять часов – снова звонок. У телефона был Ян: он ждёт внизу в приёмной. Ян попросил её сойти – только поскорее, он очень спешит. В одну минуту она надела шляпу, накинула пальто, побежала по коридору, спустилась в лифте. Она улыбалась, потому что снова повиновалась ему буквально по первому слову, – сегодня, как и всегда в жизни.

Ян вскочил с кресла и пошёл ей навстречу.

– Видел Штейнметца, – воскликнул он, – только что отвёз его на вокзал. Сумасшедшая история – то, чего он от меня хочет, ещё никогда не бывало! Я рассказал бы это тебе, Приблудная Птичка, если бы имел хоть пять минут свободных. Но я должен тотчас же ехать в клуб для разговора с одним человеком из Уолл-Стрита – по тому же делу. Проходя мимо «Plaza», хотел быстро сказать тебе «добрый вечер». Как дела, Приблудная Птичка?

– О, спасибо! – ответила она.

– Я очень скоро еду в Европу, – продолжал он. – С ближайшим пароходом. Завтра вызову тебя – как только буду знать решение. Приеду за тобой сюда, или назначь где-нибудь, слышишь? А пока извини, Приблудная Птичка, мне действительно надо спешить.

Он взял с кресла свою шубу, надел её. Полез в карман за перчатками и выронил несколько бумажных долларов на пол. Поднял их, сунул в карман брюк.

– Да, Приблудная Птичка, – сказал он, – может быть, тебе нужно…

Улыбаясь, она перебила его:

– Нет, Ян, мне ничего не нужно.

– Отлично, – воскликнул он, – хорошо! – По рылся в кармане и передал ей коробочку. – Вот, Приблудная Птичка, это я тебе привёз из Мексики. Это – Гуитцилопохтли.

– Как? – спросила она.

Он вынул карандаш. Написал это слово и дал ей записку:

– Выучи хорошо: Гуитцилопохтли. Это один из богов ацтеков – очень могущественный святой. Если с ним хорошо обращаться, приносит счастье…

Она смотрела ему вслед, как он выходил из приёмной залы. Затем медленно пошла в столовую к ужину. Ян – постареет ли он когда-нибудь! Он выглядит совсем таким же, как тогда, на Капри. Высокий, белокурый, загоревший на солнце. Точно так же он смеялся и тогда. Также сияли его светлые глаза. Он остался таким же. В каждом жесте – тот же самый Ян. Конечно, он привёз ей какую-нибудь древнюю вещицу, что-то священное и мистическое…

Она открыла коробочку. Смешной бог в два дюйма ростом, вырезанный из молочного опала. Безобразный человечек сиял в свете столовой лампы.

Как ветер, появился здесь Ян – и снова исчез. Был ли он на самом деле? Конечно – ведь она держит в руке его опалового бога.

Глава 6. Кораблекрушения

Ян! Он подобен выскользнувшему из рук в ванне куску мыла. Его постоянно видишь, но как только хочешь схватить, он тотчас ускользает из рук!

В мартовскую ночь Эндри бежала по холодным и сырым улицам Манхэттена. Вернулась обратно, продрогшая от холода и сырости. Она чувствовала, что едва ли заснёт, и приняла три большие таблетки героина.

Проснулась она от телефонного звонка. Было ещё совершенно темно. Она включила свет.

Вызывал Ян: пусть она подъедет к бюро Северо-Германского Ллойда, там он будет её ждать.

Эндри посмотрела на часы: больше двенадцати. День был мрачный и туманный. Она взглянула в окно и не смогла различить даже деревьев в парке. Оделась, спешно позавтракала, поискала автомобиль – не нашла ни одного. Тогда она быстро пошла по серым улицам к подземке.

– Прекрасно, что ты приехала! – воскликнул кузен, идя ей навстречу. – Я уже думал, что в темноте ты проскочила мимо.

Он уезжал уже сегодня – на «Дрездене». Предложение он принял.

– О чем идёт речь? – спросила Эндри.

Он пожал плечами.

– Не могу тебе сказать. Глупо, что я не рассказал тебе вчера вечером. Но я вёл вчера ночью и сегодня утром длинные переговоры с тем господином, другом Штейнметца. Он поставил определённые условия. Я дал обязательство ни с кем не говорить об этом. Я должен отыскать в Европе людей, современных врачей, которые взялись бы сделать один научный опыт, одну операцию. Адски интересная история, но я не имею права даже намекнуть, в чем её суть.

Она почувствовала, как побледнела. Попросила у него папироску, быстро закурила.

– С каких пор ты занимаешься медициной? – спросила Эндри.

– Совсем нет, – воскликнул он, – непосредственного отношения к этому я не имею. Я должен лишь найти врачей, которые смогли бы и хотели взяться за дело. Знаю, что это нелегко. Вначале каждый рассмеётся мне в лицо. Будет хорошо, очень хорошо заплачено. Я приготовился выслушать не один отказ. И всё-таки я это устрою, найду подходящего человека. Я должен видеть, что из всего этого получится. Это грандиозная шутка, на которую здешние господа, конечно, смотрят серьёзно.

Она перебила его:

– Ты говоришь – шутка?

Он подтвердил:

– Конечно, ничего иного, даже если идёт вопрос о жизни и смерти. Очень наглая шутка, все равно – удастся она ли нет. Но я хотел бы ещё раз посмеяться от всего сердца. Поэтому я благодарен старому черту Карлу Протеусу Штейнметцу за то, что он подумал обо мне и я могу сунуть и свои пальцы в этот сумасшедший пудинг.

Она подумала: «Этот пудинг – я».

– Когда отходит твой пароход? – спросила она.

– Как только я взойду на борт, – засмеялся он. – Я жду здесь агента Ллойда и с ним перееду в Гобокен. Если ты, Приблудная Птичка, захочешь мне писать, вот адрес: Берлин, отель «Бристоль».