Ганс Эверс – Избранные произведения в 2-х томах. Том II. Подменыш (роман). Духовидец (из воспоминаний графа фон О***) (страница 33)

– Отлично, – воскликнул он, – хорошо! – По рылся в кармане и передал ей коробочку. – Вот, Приблудная Птичка, это я тебе привёз из Мексики. Это – Гуитцилопохтли.

– Как? – спросила она.

Он вынул карандаш. Написал это слово и дал ей записку:

– Выучи хорошо: Гуитцилопохтли. Это один из богов ацтеков – очень могущественный святой. Если с ним хорошо обращаться, приносит счастье…

Она смотрела ему вслед, как он выходил из приёмной залы. Затем медленно пошла в столовую к ужину. Ян – постареет ли он когда-нибудь! Он выглядит совсем таким же, как тогда, на Капри. Высокий, белокурый, загоревший на солнце. Точно так же он смеялся и тогда. Также сияли его светлые глаза. Он остался таким же. В каждом жесте – тот же самый Ян. Конечно, он привёз ей какую-нибудь древнюю вещицу, что-то священное и мистическое…

Она открыла коробочку. Смешной бог в два дюйма ростом, вырезанный из молочного опала. Безобразный человечек сиял в свете столовой лампы.

Как ветер, появился здесь Ян – и снова исчез. Был ли он на самом деле? Конечно – ведь она держит в руке его опалового бога.

Глава 6. Кораблекрушения

Ян! Он подобен выскользнувшему из рук в ванне куску мыла. Его постоянно видишь, но как только хочешь схватить, он тотчас ускользает из рук!

В мартовскую ночь Эндри бежала по холодным и сырым улицам Манхэттена. Вернулась обратно, продрогшая от холода и сырости. Она чувствовала, что едва ли заснёт, и приняла три большие таблетки героина.

Проснулась она от телефонного звонка. Было ещё совершенно темно. Она включила свет.

Вызывал Ян: пусть она подъедет к бюро Северо-Германского Ллойда, там он будет её ждать.

Эндри посмотрела на часы: больше двенадцати. День был мрачный и туманный. Она взглянула в окно и не смогла различить даже деревьев в парке. Оделась, спешно позавтракала, поискала автомобиль – не нашла ни одного. Тогда она быстро пошла по серым улицам к подземке.

– Прекрасно, что ты приехала! – воскликнул кузен, идя ей навстречу. – Я уже думал, что в темноте ты проскочила мимо.

Он уезжал уже сегодня – на «Дрездене». Предложение он принял.

– О чем идёт речь? – спросила Эндри.

Он пожал плечами.

– Не могу тебе сказать. Глупо, что я не рассказал тебе вчера вечером. Но я вёл вчера ночью и сегодня утром длинные переговоры с тем господином, другом Штейнметца. Он поставил определённые условия. Я дал обязательство ни с кем не говорить об этом. Я должен отыскать в Европе людей, современных врачей, которые взялись бы сделать один научный опыт, одну операцию. Адски интересная история, но я не имею права даже намекнуть, в чем её суть.

Она почувствовала, как побледнела. Попросила у него папироску, быстро закурила.

– С каких пор ты занимаешься медициной? – спросила Эндри.

– Совсем нет, – воскликнул он, – непосредственного отношения к этому я не имею. Я должен лишь найти врачей, которые смогли бы и хотели взяться за дело. Знаю, что это нелегко. Вначале каждый рассмеётся мне в лицо. Будет хорошо, очень хорошо заплачено. Я приготовился выслушать не один отказ. И всё-таки я это устрою, найду подходящего человека. Я должен видеть, что из всего этого получится. Это грандиозная шутка, на которую здешние господа, конечно, смотрят серьёзно.

Она перебила его:

– Ты говоришь – шутка?

Он подтвердил:

– Конечно, ничего иного, даже если идёт вопрос о жизни и смерти. Очень наглая шутка, все равно – удастся она ли нет. Но я хотел бы ещё раз посмеяться от всего сердца. Поэтому я благодарен старому черту Карлу Протеусу Штейнметцу за то, что он подумал обо мне и я могу сунуть и свои пальцы в этот сумасшедший пудинг.

Она подумала: «Этот пудинг – я».

– Когда отходит твой пароход? – спросила она.

– Как только я взойду на борт, – засмеялся он. – Я жду здесь агента Ллойда и с ним перееду в Гобокен. Если ты, Приблудная Птичка, захочешь мне писать, вот адрес: Берлин, отель «Бристоль».

– Итак, ты уезжаешь сейчас, – сказала она, – сейчас, как всегда. – Она откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Её охватила сонная усталость.

– Ради кукушки, что с тобой? – шутил он. – Ты лежишь смятая и скомканная, точно маска, брошенная после маскарада!

Вошёл агент. Ян быстро потряс ей руку, поцеловал в щёку.

– До свидания, Приблудная Птичка!

– До свиданья! – прошептала она.

Когда он уехал, она пошла к билетной кассе, справилась о ближайшем отходящем пароходе, выбрала себе каюту. Попросили заплатить. Она полезла в карман и увидела, что имеет при себе лишь пару долларов. Вызвала по телефону Централ-Трест и попросила Тэкса Дэргема тотчас же приехать на Бродвей в Ллойд-бюро и привезти ей деньги.

Она ждала минут десять. Но приехал не секретарь, а сам Паркер Брискоу, видимо взволнованный.

– Тэкс передал мне, что вы здесь, – сказал он. – Я привёз деньги. – Он подошёл к окошечку и подал служащему деньги:

– Выберите лучшую каюту для мисс Войланд!

Затем он вернулся к ней, отвёл её обратно в приёмную залу и сел возле неё.

– Мисс Войланд, – начал он. – Как видите, я не чиню вам никаких препятствий. Поезжайте в Европу. Быть может, это и лучше – вы проникнетесь другими мыслями. Но позвольте мне повторить вам, что я не настаиваю на нашем соглашении. Моральное – или, точнее, аморальное – обязательство, принятое мною по отношению к Гвинни, я разрешу. Я ещё не говорил с ней основательно, но даю вам слово, что я это улажу!

– Вы кое-что забыли, – ответила Эндри, – вы ведь приняли обязательства и по отношению ко мне.

– Знаю, знаю! – воскликнул он. – И ничего не забыл. Все, что обещал, уплачу вам до последнего доллара.

– Мистер Брискоу, – сказала она спокойно, – Вы заблуждаетесь – этим вы нашего договора не исполните. У вас была мысль, и для её осуществления вы купили меня. Я приняла ваши деньги, но вовсе не подарок от вас. Поймите это хорошо!

Он потёр руки, стиснул их, точно давил орехи.

– А если я не хочу, если я уклоняюсь, – воскликнул он.

Она покачала головой.

– Уладьте это с вашей дочерью. Если откажусь я, как вы хотите от меня сегодня, то и Гвинни на это согласится. Если же я настаиваю, то она никогда этого не сделает. Вы это знаете так же хорошо, как и я, мистер Брискоу.

Он промолчал, вздохнул. Когда он снова начал говорить, голос его звучал совсем иначе:

– Штейнметц послал мне вчера одного человека, конечно, немца. Немцы всегда фигурируют в роли людей, делающих невозможные вещи возможными. Я договорился с ним, предоставил ему полную свободу. Но в ту минуту, когда он сегодня утром уходил из моего кабинета, я ясно понял, что это – обыкновенное преступление и ничто иное! Врачи – они, уж конечно, ухватятся: это – их занятие, их честолюбие. А немец будет их подстёгивать. Он делает это ради долларов и потому, что ему занятно участвовать в таком деле. Но безумная идея исходит от меня одного. Я – причина, а вы, вы, мисс Войланд, из-за этого погибнете!

Она ответила:

– Бросьте, мистер Брискоу. Умру я или нет – эту опасность я принимаю на себя. Вам не удастся меня переубедить…

Она оборвала свою речь. Затем медленно продолжала:

– Для этого существует только одна возможность…

– Какая? – с живостью спросил он.

Она поднялась, сделала несколько шагов, остановилась. Снова прошлась по пустому залу, вернулась к нему. Пристально посмотрела на него, опять повернулась, снова прошлась по большой комнате. Она размышляла – чего ей надо? Существует одна возможность? Какая и для чего?

Вошёл служащий с выписанным билетом, дал ей большой опросный лист, прося заполнить.

– Сейчас, сейчас, – пробормотала она.

Внезапно ей стало ясно, что она чувствовала. Если бы Ян, если бы её кузен Ян…

Это была единственная, едва ли вероятная возможность… Последняя, тихо трепетавшая мечта её бедной души. Если бы пришёл Ян, если бы он сказал: все это – бессмыслица, брось! иди ко мне, Приблудная Птичка!

Она подошла к Брискоу и тихо сказала:

– Существует одна возможность, одна единственная. И потому, что я совершенно бессознательно её чувствовала и желала, я и заказала билет в Бремен.

Он посмотрел на неё. Глаза у неё, как всегда, были ясные. Но слова с трудом сходили с её губ, точно сквозь слезы.

– Пусть всемогущий Бог… – начал он.

Она жёстко перебила его:

– Брискоу, оставьте в покое Бога. В этом деле он ни при чем.

Он схватил её руку и сжал так, как будто хотел раздавить: