Ганс Эверс – Альрауне (страница 4)

– Ты тоже боишься? – спросила княжна.

Фрида ответила:

– Ведь папа все врал! – Тем не менее она все же боялась. Боялась и испытывала в то же время какое-то странное желание думать об этих вещах. Не переживать их, – о, нет, конечно, нет! Но думать о них и так же рассказывать. – Ах, вот это был бы грех для исповеди! – вздохнула она.

В столовой выпили крюшон. Фрау Гонтрам выкурила еще последнюю сигару. Манассе встал и вышел в соседнюю комнату. А советник юстиции принялся рассказывать княгине новые истории. Она зевала, прикрывшись веером, но по временам старалась вставить тоже словечко.

– Ах да, – сказала она наконец, – я чуть не забыла! Разрешите покатать завтра вашу жену в коляске? Хоть немного, в Роландзек!

– Конечно, – ответил он, – конечно, если только ей хочется.

Но фрау Гонтрам заметила:

– Я не могу поехать.

– Почему же? – спросила княгиня. – Вам очень полезно подышать свежим воздухом.

Фрау Гонтрам медленно вынула сигару изо рта.

– Я не могу поехать, у меня нет приличного платья…

Княгиня засмеялась, точно это было сказано в шутку. Она завтра же утром пришлет ей модистку с последними весенними моделями.

– Хорошо, – сказала фрау Гонтрам. – Но пришлите уж Беккер – у нее самые лучшие. – Она медленно поднялась со стула и пристально посмотрела на свой потухший окурок. – А теперь я пойду спать, спокойной ночи!

– Да, да, уже поздно, я тоже пойду! – поспешно заговорила княгиня. Советник юстиции проводил ее вниз через сад до улицы. Помог ей сесть в экипаж и тщательно запер калитку.

Когда он вернулся, его жена стояла на крыльце с зажженной свечкой в руках.

– Спать лечь нельзя, – спокойно заявила она.

– Что? – спросил он. – Почему это нельзя? Она повторила:

– Нельзя. У нас в спальне улегся Манассе.

Они поднялись по лестнице во второй этаж и вошли в спальню. На огромной двухспальной постели мирно и крепко почивал маленький адвокат. На стуле было аккуратно сложено его платье, тут же стояли ботинки. Он достал себе из комода чистую ночную сорочку и надел ее. Подле него свернулся клубочком Циклоп.

Советник юстиции Гонтрам подошел к нему со свечой.

– И этот человек еще упрекает меня в лени! – сказал он, недоумевающе покачав головою. – А сам до того ленив, что не может дойти до дому.

– Тсс! Тсс! Ты разбудишь и его и собаку.

Они достали из комода постельное и ночное белье и сошли вниз. Тихонько, стараясь не шуметь, фрау Гонтрам постелила для них внизу на диване.

Они заснули.

В большом доме все спало. Внизу, возле кухни Билла, толстая кухарка, с нею три собаки; в соседней комнате четыре буяна: Филипп, Паульхен, Эмильхен, Иозефхен. Наверху две подруги в большой комнате Фриды; рядом с ними Вельфхен со своим черным окурком; в гостиной Себастьян Гонтрам и супруга его. Во втором этаже храпели взапуски Манассе с Циклопом, а совсем наверху, в мансарде, спала Сефьхен, горничная, которая вернулась только что с бала и тихонько прокралась по лестнице. Все они спали крепчайшим сном. Двенадцать человек и четыре собаки.

Но нечто не спало. Медленно кралось вокруг большого дома.

Вблизи, мимо сада, струился Рейн. Подымал свою закованную в каменную броню грудь, смотрелся в спящие виллы и пробивал себе медленно путь к Старой Таможне. В кустах шевелились кот и кошка, пыжились, кусались, царапались, бросались друг на друга, широко раскрыв свои горящие, как уголь, глаза. И обнимались, сладострастно, в самозабвении, в томительной, мучительной страсти.

А издали, из города, доносились пьяные песни буйных студентов.

Что-то кралось вокруг большого дома на Рейне. Кралось по саду мимо сломанных скамеек и хромых стульев. Смотрело благосклонно на шабаш сладострастных кошек.

Кралось вокруг дома. Царапало твердыми когтями стену, и кусок ее с шумом падал на землю. Царапалось и у двери, которая тихо задрожала. Еле слышно, точно от ветерка.

Потом зашло в дом. Поднялось по лестнице, осторожно прокралось по комнатам. Остановилось, оглянулось кругом, беззвучно рассмеялось.

В огромном буфете из красного дерева стояло тяжелое серебро. Богатое, дорогое, еще из времен Империи. Но стекла окон были разбиты, и трещины заклеены бумагою. На стенах висели картины голландских мастеров, но в них были дыры, и старое золото рам покрылось паутиною. В зале висела роскошная люстра из дворца архиепископа, – но ее разбитые хрустальные подвески были засижены мухами.

Что-то кралось через весь тихий дом. И куда ни пробиралось, всюду что-нибудь ломалось и разбивалось. Правда, пустяк, почти незаметный, ненужный. Но все-таки оставались следы.

Куда ни кралось оно, всюду среди ночной тишины раздавался еле слышный шум. Трещал слегка пол, выскакивали гвозди, сгибалась старая мебель. Скрипели оконные стекла, дребезжали стаканы.

Все спало в большом доме на Рейне. Но что-то медленно скользило вокруг.

Глава II,

которая рассказывает, как зародилась мысль об Альрауне

Солнце взошло уже, и свечи зажглись в люстре, когда в залу вошел тайный советник тен Бринкен. У него был торжественный вид: во фраке, с большой звездой на белой сорочке и золотой цепочкой в петлице, на которой болталось двадцать небольших орденов. Советник юстиции поднялся, поздоровался с ним, представил его, и старый господин пошел вокруг стола, со стереотипной улыбкой говоря каждому какую-нибудь приятную любезность. У виновниц торжества он остановился и подал им красивый кожаный футляр с золотыми кольцами – с сапфиром для белокурой Фриды и с рубином для брюнетки Ольги. Сказал им обеим мудрое напутствие.

– Не хотите ли нагнать нас, господин тайный советник? – спросил Себастьян Гонтрам. – Мы сидим здесь уже с четырех часов – семнадцать блюд! Не дурно, не правда ли? Вот меню, пожалуйста, выбирайте, что вам по вкусу!

Но тайный советник поблагодарил: он уже пообедал. В залу вошла фрау Гонтрам. В голубом, немного старомодном платье с длинным шлейфом, с высокой прической.

– Мороженое не вышло, – воскликнула она. – Билла поставила его в печку!

Гости рассмеялись: этого нужно было ожидать. Иначе им было бы не по себе в доме Гонтрама. А адвокат Манассе закричал, чтобы подали блюдо: не каждый день ведь увидишь мороженое прямо из печки!

Тайный советник тен Бринкен взял себе стул. Он был невысокого роста. Гладко выбритый, с большими мешками под глазами. Довольно-таки некрасивый: толстые губы, большой мясистый нос. Левый глаз почти всегда был закрыт, но правый зато широко раскрывался.

Позади него кто-то сказал:

– Здравствуй, дядюшка Якоб! Это был Франк Браун.

Тайный советник обернулся; нельзя сказать, чтобы он был очень рад встретиться здесь с племянником.

– Как ты сюда попал? – спросил он. – Хотя, в сущности, иначе и быть не могло!

Студент рассмеялся.

– Конечно! Ты сразу, дядюшка, понял. Впрочем, и ты ведь тоже здесь и к тому же официально, в качестве действительного тайного советника и профессора, при всех орденах и знаках отличия. Я же инкогнито здесь – даже ленточка корпорации у меня в жилетном кармане.

– Доказывает только твою нечистую совесть, – заметил дядюшка. – Когда ты…

– Да, да, – перебил его Франк Браун. – Я уже знаю: когда я буду в твоем возрасте, тогда я сумею и так далее… ведь это хотел ты, наверное, сказать? Но, слава Богу, мне нет еще двадцати лет. Я как нельзя больше этим доволен.

Тайный советник сел.

– И ты очень доволен? Конечно, конечно! Ты на четвертом семестре и только и делаешь, что фехтуешь, ездишь верхом, выкидываешь всякие глупости! Разве за этим мать послала тебя в университет? Скажи, милый мой, был ты вообще хоть раз на лекции?

Студент налил два бокала.

– Дядюшка, выпей-ка, ты не так будешь сердиться! Ну-с: на лекции я уже был, не на одной. Но впредь решил никогда не ходить больше. Твое здоровье!

– Твое! – ответил тайный советник. – И ты думаешь, что этого совершенно достаточно?

– Достаточно? – засмеялся Франк Браун. – Я думаю, этого даже чересчур много. Совсем излишне! Что мне делать на лекциях? Возможно, что другие студенты могут кое-чему научиться у вас, профессоров, но их мозг, должно быть, приспособлен к этому методу. У меня же мозг устроен совершенно иначе. Мне вы все кажетесь невероятно скучными, глупыми, пошлыми.

Профессор удивленно посмотрел на него.

– Ты страшно нахален, милый мой юноша, – спокойно заметил он.

– Неужели? – Студент откинулся и заложил ногу за ногу. – Неужели? Не думаю, но если и так, то это вовсе не так уж плохо. Видишь ли, дядюшка, я прекрасно сознаю, зачем говорю это. Во-первых, для того, чтобы тебя немного позлить – у тебя очень смешной вид, когда ты сердишься. А во-вторых, чтобы потом услышать от тебя, что я все-таки прав. Ты, дядюшка, например, несомненно очень хитрая, старая лисица, ты очень умен и рассудителен, у тебя большие познания. Но на лекциях ты так же невыносим, как и все твои достопочтенные коллеги. Ну, скажи сам, интересно было бы тебе слушать их лекции?

– Нет, конечно, нет, – ответил профессор. – Но ведь я другое дело. Когда ты – ну ты уже знаешь, что я хочу сказать. Но скажи, мой милый, что тебя в сущности привело сюда? Ты согласишься, конечно, со мной, что это не общество, в котором охотно видела бы тебя твоя мать. Что же касается меня…

– Хорошо, хорошо! – ответил Франк Браун. – Что касается тебя, то я все уже знаю. Ты сдал этот дом в аренду Гонтраму, а так как он, наверное, не такой уж пунктуальный плательщик, то полезно навещать его время от времени. А его чахоточная супруга интересует, конечно, тебя как врача. Ведь все городские врачи в недоумении от этого феномена без легких. Потом тут есть еще княгиня, которой тебе хочется продать свою виллу в Мелеме, и наконец, дядюшка, тут есть еще два подростка, свеженьких, хорошеньких, не правда ли? О, у тебя, конечно, нет никаких задних мыслей, я знаю, дядюшка, знаю прекрасно!