Ганс Эверс – Альрауна (страница 4)

Девочки, пообещав взрослым не проспать церковь, сделали книксен и вышли – под ручку, тесно обнявшись.

– Это все вранье, что папа рассказывает, – заметила Фрида, как только двери за ними затворились. Она осуждала его, конечно… и все же – испытывала странное влечение к этой черте его характера. «Ах, сколько же у отца первоклассных грехов для исповеди!» – про себя вздыхала она с уважительной завистью.

В столовой тем временем допили крюшон, фрау Гонтрам выкурила еще одну сигару – последнюю. Манассе ушел в соседнюю комнату, а советник взялся сочинять для княгини очередную историю. Та зевала, прикрываясь веером, но все же пыталась ввернуть словечко.

– Ах да, милейший господин советник, едва не забыла! Могу ли я завтра захватить с собой вашу жену, проехаться в экипаже?

– Конечно, – отвечал он. – Разумеется, если ей хочется.

– Я не могу, – возразила фрау Гонтрам.

– Но почему же? – удивилась княгиня. – Прогулка на свежем воздухе пошла бы вам на пользу.

Фрау Гонтрам медленно вытянула сигару изо рта.

– Не могу, и все тут. У меня нет приличной шляпы…

Княгиня рассмеялась, словно это была удачная шутка.

– Завтра же утром я пришлю вам модистку с новыми образцами сезона…

– Ладно уж, – сразу согласилась фрау Гонтрам. – Вы только пришлите Беккер – ту, с Квиринусгассе… у нее шляпки получше, чем у остальных, будут. – Она медленно встала, задумчиво посмотрела на свой потухший окурок. – Что ж, я спать – всем доброй ночи!

– О да, время позднее, мне тоже пора! – заторопилась княгиня.

Советник сопроводил ее вниз, через сад, на улицу. Помог сесть в экипаж, затем не торопясь запер ворота. Когда он вернулся, жена стояла в дверях с горящей свечой в руке.

– Я не могу лечь, – спокойно сказала она.

– Что? Это почему же?

– У нас в спальне завалился этот несносный Манассе.

Супруги поднялись по лестнице на третий этаж, прошли через спальню. На огромной супружеской кровати, раскинувшись, спал без задних ног коротышка-адвокат. Его вещи были аккуратно сложены на стуле, рядом стояли сапоги – а сам он облачился в чистейшую ночную рубашку, позаимствованную из хозяйского шкафа. Близ него калачиком свернулся верный пес Циклоп. Советник Гонтрам, поудобнее перехватив свечу, подошел поближе.

– И этот человек бранит меня за лень! – заметил он, изумленно покачав головой. – А сам ленив настолько, что не смог дойти до дома!

– Тсс! – сделала ему знак фрау Гонтрам. – Тихо, иначе разбудишь обоих!

Они взяли из шкафа простыни и спальное белье и удалились, стараясь не шуметь. Фрау Гонтрам постелила им внизу на двух больших диванах. Там они и заснули.

…Все уснуло в большом доме. Внизу, рядом с кухней, спала Уилла, крепкая кухарка, при ней – три собаки; в комнате по соседству – четверо сорванцов: Филипп, Паульхен, Эмильхен и Йозефхен. Наверху, в просторной комнате Фриды, сопели девочки-подружки; за стеной – Вольфхен с черной соской-окурком во рту. В гостиной улеглись господин Себастьян Гонтрам и его супруга. На третьем этаже в унисон храпели адвокат Манассе и Циклоп, а совсем наверху, в мансарде, – София, горничная, недавно вернувшаяся с танцев и тихонько пробравшаяся вверх по лестнице. Все спали глубоким сном: двенадцать детей человеческих и четыре чуткие собаки.

Но кое-что не спало. Кое-кто крался не торопясь по просторному дому…

Вблизи, мимо сада, струился Рейн. Вздымал свою закованную в каменную броню грудь, смотрел на спящие виллы и пробивал себе медленно путь к старой таможне. В кустах шевелились кот и кошка, пыжились, кусались, царапались, бросались друг на друга, широко раскрыв горящие как уголь глаза. И миловались по итогу – самозабвенно, объятые томительной мукой страсти. Издали, из города, неслись пьяные песни буйных студентов.

Что-то ползком кружило у белого дома на Рейне. Пролезло через сад, мимо разбитых скамеек и колченогих стульев. Благожелательно вслушалось в шум кошачьей свадьбы.

Сузило круг, заползло на дом. Царапнуло по стене жестким когтем – да так, что штукатурка осыпалась с хрустом. Постучав в дверь, оно тихонько вздохнуло. Как ветер – легко.

Потом оно проникло в дом.

Пересчитало все темные лестничные пролеты, тоскливым дозором прошлось по комнатам. Остановилось, огляделось кругом, молча улыбаясь.

Тяжелое серебро стояло в буфете красного дерева – сокровище имперской эпохи. Но окна в рамах покоробило, щели залатаны бумагой. По стенам висели прекрасные полотна Конинка, Вербекховена, Вервэ и Яна Стоббертса – правда, и их испещрили прорехи, старые золотые рамы посерели от паутины. Великолепная люстра из имения архиепископа висела в зале, но потрескавшиеся хрустальные украшения на ней засидели мухи.

Что-то пробиралось сквозь этот безмолвный дом. И там, где оно появлялось, что-то ломалось. В сущности – мелочь, пустяк. Но это происходило все же – снова и снова.

Там, где оно пробиралось, в ночь вонзался еле слышимый звук – скрип половицы, тихий стон гнущегося гвоздя, трескотня старой мебели. В разбухших рамах причудливым перезвоном разражались стекла.

Все спали в большом доме на Рейне – кроме неторопливого безымянного пластуна.

Глава вторая

Замысел Альрауны

Наступил уже вечер, и в парадных комнатах зажжены были свечи, когда приехал тайный советник тен Бринкен. Во фраке, с большой звездой на груди, с золотой цепочкой, удерживавшей на весу до двадцати меньших орденов, он имел весьма торжественный вид. Гонтрам встал ему навстречу, поздоровался и пошел вокруг стола, представляя всем гостям. Тайный советник следовал за хозяином с застывшей улыбкой, подавая руку, каждому говорил что-нибудь приятное. Возле девушек, виновниц торжества, он остановился и вручил каждой по футляру с золотым колечком – с сапфиром для блондинки Фриды и рубином для брюнетки Ольги, причем изрек соответственное случаю поучительное слово.

– Надеюсь, господин тайный советник окажет нам честь, – обратился к тен Бринкену Гонтрам. – Мы с четырех часов сидим за столом… Семнадцать блюд! Недурно, а? Вот вам меню – может быть, вы соблаговолите выбрать себе что-нибудь.

Но тен Бринкен поблагодарил – он уже обедал.

В столовую вошла хозяйка с новостью:

– Мороженого не будет: Уилле, кухарке, вздумалось посадить его в печку!

Гости засмеялись. В доме Гонтрамов всегда можно было ожидать какого-нибудь сюрприза в этом роде. И Манассе потребовал, чтобы блюдо подали на стол. Мороженое из печки – этакое можно видеть не каждый день!

Тайный советник тен Бринкен оглянулся, ища стул. Небольшого роста, гладко выбритый, с внушительными мешками под глазами и отвисшими губами, толстым, мясистым носом – он выглядел довольно безобразно. Левый его глаз почти прикрывало веко, зато правый всегда был настороже.

Кто-то произнес позади:

– Здравствуй, дядюшка Яков!

Это был Франк Браун.

Тайный советник обернулся. Встреча с племянником была ему, видимо, не особенно приятна.

– Каким ветром?.. – спросил он. – Впрочем, стоило этого ожидать…

Студент засмеялся.

– Ну конечно! Ведь ты – такой мудрец, дядя. Однако ведь и ты здесь. Да еще притом явился как официальное лицо, как тайный советник и профессор, при всех своих регалиях. Что касается меня, то я здесь – инкогнито!

– Это-то и доказывает, что совесть твоя нечиста. Когда ты…

– Да-да, – перебил Франк. – Знаю. Когда я буду в таком возрасте, как ты, и так далее по списку… Это ты хотел сказать? Но, слава небесам, мне еще нет и двадцати. Я этим очень доволен.

Тайный советник сел.

– Не сомневаюсь в этом, – сказал он. – Ты уже четвертый семестр в университете ничего, кроме глупостей, не делаешь: пьешь, фехтуешь, ездишь верхом, ухаживаешь. Разве за этим мать отправила тебя в университет? Скажи, мой мальчик, ты хоть раз побывал на лекции?

Студент налил два бокала:

– Выпей, дядя Яков, и успокойся. На лекции я был, и не на одной, а на нескольких. На каждой по одному разу, не больше, и повторять не рассчитываю. За твое здоровье!

– Prosit! – ответил тайный советник. – Думаешь, что этого совершенно достаточно?

– Достаточно? – засмеялся Франк. – Я думаю, даже слишком много. Все это было лишним. Что может мне дать очередной чопорный лектор? Весьма возможно, что другие студенты могут у вас, профессоров, научиться многому, но такие, у кого мозги специально приспособлены для ваших методов. Мои мозги – в другом роде. Я нахожу, что каждый из вас порознь и все вы вместе необыкновенно скучны, глупы и нелепы.

Профессор вскинул на него глаза.

– Я нахожу, что ты необыкновенно дерзок, милейший друг, – сказал он спокойно.

– В самом деле? – Студент откинулся назад и положил ногу на ногу. – Я с этим не согласен. Хотя думаю, что если даже ты и прав, то это все – ничего. Видишь ли, дорогой дядюшка, я разговариваю так с тобой не без умысла. Во-первых, чтобы немного посердить тебя: у тебя такой забавный вид, когда ты сердишься. Во-вторых, чтобы услышать потом от тебя, что я прав. Взять хотя бы тебя, например, как профессора. Несомненно, что ты тертый калач, что ты умен, рассудителен, много знаешь. Но в университете ты так же невыносим, как твои почтенные коллеги. Скажи по совести: тебе доставило бы удовольствие слушать их лекции?

– Мне? Разумеется, нет. Но это же другое! Когда ты… ну, ты знаешь, что я хочу сказать… Но переменим-ка тему. Объясни, прошу, что тебе понадобилось в этом доме? Ты ведь согласишься со мной, что твоя матушка пожелала бы тебе совсем другого пристанища? А что касается меня…