Галлея Сандер-Лин – Жених для няни (страница 42)

Возможно, меня останавливает семейное прошлое и дело не столько в Диме, сколько во мне самой. У меня перед глазами печальный пример моей собственной матери. Не хочу остаться беременной и брошенной, чтобы потом одной воспитывать ребёнка, а на его вопросы об отце отмалчиваться или уходить от темы, как делает мама. И дело не в том, что «можно же предохраняться», а в том, что у меня будет сердце на куски, как и у неё сейчас. Она до сих пор одна! Не знаю: то ли всё ещё любит моего отца, то ли разочаровалась в мужчинах и никому больше не верит. Наверное, я подсознательно боюсь повторить её судьбу.

Я хочу верить, что Дима никогда так со мной не поступит, но… Если ты никогда не знал счастья, то не будешь грустить о его потере, просто не узнаешь, что это такое. Но стоит подержать счастье в руках, ощутить его «вкус», впитать всеми фибрами души и упустить — и ты будешь сломлен. Не хочу, чтобы это случилось со мной. с нами.

Что же мне делать? Остановиться ли, пока не погрязла во всём этом слишком глубоко? Поддаться ли чувствам, которые захлёстывают меня всё сильнее? Одно я знала наверняка: никаких резких движений, всё должно быть постепенно.

— Дима, давай продолжим этот разговор после твоего возвращения с предстоящего пикника,

— предложила миролюбиво. — Мне очень интересно, не изменится ли твоё мнение после него.

— Не изменится! — заявил шеф категорично. — Ты обижаешь меня одним этим предположением.

Я сбавила обороты.

— Прости. Просто я не хочу, чтобы из-за меня ты шёл против семьи. Родители тебя очень любят и.

— И я их люблю, но и тебя люблю тоже, даже более чем! И мама с папой вовсе не против!

Слова прозвенели в повисшей тишине. Много всего говорил мне Дима за прошедшее время, но такое откровенное признание прозвучало впервые.

— Дим.

— Всё, не говори сейчас ничего! — остановил он меня. — Наверное, твоя правда. Я понимаю, как тебя беспокоит моя поездка, и, признаюсь честно, сам бы ни за что не отпустил тебя с каким-нибудь Егором или ещё с кем. Как ты и предложила, давай продолжим этот разговор после того, как я вернусь.

Шеф резко стартанул с места и остаток пути напряжённо смотрел на дорогу. А я смотрела на него. Сердитый Дима мне нравился ничуть не меньше, чем доброжелательный. У него такая милая складочка меж бровей образуется, и губы крепко сжаты… губы… Когда он уже сбреет эту ненужную щетину?!

— Дим.

— М-м? — буркнул не глядя.

— Уверен, что тебе нужна щетина? — начала я с места в карьер.

— Не нравится? — он остановился на светофоре и провёл тыльной стороной ладони по щеке.

— Не-а. Ты и так хорош, без этих дополнительных «лет», которые придаёт небритость. Она колется. и всё такое. — я замолчала под внимательным взглядом босса.

— Боишься, что с ней целоваться неудобно? Хочешь проверить? — наклонился он.

— Н-не сейчас, уже зелёный горит, — я показала пальцем на светофор.

— Провокаторша, — пробормотал Зарецкий, на этот раз беззлобно. Х-хух, кажется, мне удалось его отвлечь, буря улеглась. Эмоциональный у нас выдался разговор, даже очень. — Вот согласишься выйти за меня замуж, тогда и сбрею! — огорошил он, трогаясь с места, на этот раз мягко и плавно.

Эм-м-м, хороший тамада, и конкурсы интересные.

— Ты это серьёзно?!

Предложений от него я пока не помню, но на языке у сердитого мужика чаще всего то же, что и на уме.

— О щетине или о женитьбе? — губы Димы дрогнули в улыбке.

Ну вот, доволен, чертяка. И я повелась!

— И о том, и о другом.

— С вами, Ангелина Павловна, я серьёзен всегда, — это прозвучало шутливо, но без издёвки.

— Однако ты права, сначала нужно разобраться с Рижскими и завтрашней поездкой. А ещё предстоят съёмки ролика для вина. с твоим приятелем в главной роли, между прочим!

— Не с «приятелем», а с однокурсником, — возразила я.

— Один чёрт! Глазеет он на тебя совсем не так, как однокурсник.

Ну, тут не поспоришь. Искушённому жизнью модели и обилием подружек Егору захотелось «свежей крови», особенно той, которая ему когда-то не досталась. Но я буду не я, если он её получит! У меня и свой шикарный экземпляр имеется. Я скосила глаза на Диму. Давай, родной, не ведись на ухищрения Александры и её отца, не рви мне душу!

В машине установился более-менее приемлемый нейтралитет, который, впрочем, царил недолго, потому что по мере приближения к подъезду у меня стремительно холодело в груди.

— Что такое? — начальник уловил смену моего настроения.

А я не смотрела сейчас на него, потому что мой взгляд был прикован к лавочке около МОЕГО подъезда, где восседал Глеб Коновальский собственной персоной! Тут и дурак бы понял, кого он поджидает. У меня совершенно вылетели из головы и Александра, и её семейка, и мои опасения относительно поездки Зарецкого, потому что сейчас что — то будет, наверняка.

— Дима, ты только не нервничай… — я старалась сообразить, как закончить дело миром.

— А есть причина беспокоиться? — спросил он таким тоном, что стало понятно: босс прекрасно понял, что причина имеется.

Я на ватных ногах вылезла из машины, не дожидаясь, пока мне откроют дверь. Захотелось поскорее на воздух.

— Ангелина, мне кажется, или этот мужик на тебя пялится? — заметил шеф очевидное. — И пялится так, что мне это не нравится.

Я бросила на босса предупреждающий взгляд. Только драки у подъезда мне и не хватало.

— Добрый вечер, Ангелина, — громко поприветствовал меня Глеб. — А мы с Анфисой, как и обычно, вас ждём. Да, дочь? — окликнул он малышку, которая и так неслась к нам со всех ног с ближайших качелей.

— Да, папочка! — дитё по обыкновению впечаталось в мою юбку и обхватило за ногу.

— Вечер добрый, — пробормотала я, начиная сомневаться, что всё закончится на позитиве. Коновальский явно нарывается.

— «Как и обычно»?! — Дима весь ощетинился. — Это кто? — кивнул на юриста.

Кажется, злится.

— Это… сосед. Я с его дочерью иногда играю на площадке. Девочка без мамы растёт, вот я и…

— А-а-а, очередная жертва ваших чар, госпожа Яснопольская?

Нет, он очень-очень злится.

— Скорее, моей доброты, — поправила я.

— Дяденька, а ты чего такой сердитый? — отлепилась от моей юбки Анфиса и глянула на Зарецкого исподлобья.

— Потому что он (а этот красивый дядя мой начальник) подумал, что меня обижают, — сообщила малышке. — Знаешь, этот замечательный дяденька мой самый верный защитник, и когда он рядом, ни у кого нет шансов меня обидеть, — добавила проникновенно и подошла поближе к шефу.

Глеб должен был понять намёк, просто обязан! Да, я сейчас прикрываюсь Димой, но иного выхода из ситуации просто не вижу.

Зарецкий тоже шагнул ко мне и послал Коновальскому ещё один зверский взгляд, но смягчился, когда посмотрел на меня:

— Разумеется! Совершенно нет шансов.

Для полноты картины не хватало, чтобы он притиснул меня к себе. Но на такие меры Дмитрий не пошёл и правильно сделал.

— Папа, а разве мы Ангелину обижаем? — вопросило дитятко.

— Совсем нет. Мы просто хотим помочь ей сделать правильный выбор, — не отступил Глеб и ответил Диме убийственным взглядом.

Мамочки, сошлись два хищника!

Глава 33

На моих глазах разворачивалась битва. Молчаливая, но оттого не менее будоражащая кровь. Битва взглядов, битва характеров. Напряжение в воздухе висело нешуточное, вот-вот во все стороны разойдутся электрические разряды. Даже ребёнок забеспокоился, что уж говорить обо мне.

— Папочка, а вы с дяденькой драться не будете, нет? Драться нехорошо.

— Конечно не будем, доча. Я младших не бью, им сначала подрасти нужно, — прошёлся Глеб по больному. И ведь угадал, по чём ударить, для Зарецкого вопрос возраста очень актуален.

У этих двоих лет десять разницы, поэтому мужчина явно чувствовал своё превосходство, ощущал себя более опытным, сильным, состоявшимся. Очень зря, потому что я знаю: мой Дима хоть и младше, но не то что ничем не хуже, а в разы лучше! Да и настроен решительно. «Нет, очень решительно!» — поняла я, когда вновь скользнула по шефу взглядом.

Зарецкий неуловимо менялся, пока не стал таким, каким я впервые увидела его в кабинете после возвращения из Америки. Глотку перегрызёт — и не подавится. С него спал внешний лоск, оголились инстинкты. У меня озноб по телу прошёл. Он будто волк, который обнажает клыки и может броситься в любой момент. И Глеб это тоже увидел, стиснул челюсти, поубавил в глазах самоуверенность. Не ожидал, что мальчишка окажется достойным соперником? Просчитался. Но теперь Коновальского одолела едва сдерживаемая ярость. Видимо, привык, что всё всегда идёт так, как он хочет.

— Пап, а пусть дяденька уйдёт. Он злой, — почти захныкала Анфиса.