Галия Мавлютова – Смерть-остров (страница 55)

— Ты нашу дружбу предал! Теперь ты под слежкой. Тебя погонят из ОГПУ! Запомни, у нас нельзя проявлять инициативу. Из-за тебя и мне достанется. Ну, я-то выплыву, я непотопляемый, а вот ты куда денешься? Что будешь делать со своей прямотой?

— Как-нибудь перетопчусь. Ничего мне не будет! Я поручение партии и правительства выполнил, я остров вычистил, с уголовниками разобрался, всех переселенцев расселил по посёлкам. Чего ты ко мне придираешься?

В пустой комнате слова разлетались гулким эхом. Панин прислушивался к шагам за стеной. Тётя Валя с детьми придёт к восьми вечера. Надо успеть выпроводить Роднина к тому времени, но Алексей всё заставлял Фрола пить. Они пили давно и упрямо, словно поклялись, что непременно напьются. Панин отяжелел, голова налилась свинцом, вскоре он почувствовал, что стремительно пьянеет.

— Нельзя огорчать товарища Сталина такими пустяшными делами. Видишь ли, люди на острове умирают! Едят друг друга. Ну и что? Ну и поели немножко. Что в этом такого? Нам надо очиститься от ненужного элемента, чтобы духу их не было в Стране Советов, а ты растёкся, как повидло на солнце. Не-е-ет, ты плохой коммунист, Фролушка, очень плохой! Ты не понимаешь политики партии и правительства! Тебя за это письмо надо в камеру закатать, чтобы другим неповадно было доносы строчить. Ты молодой ещё, зелёный, не набил в жизни шишек, так я тебе объясню, писарь ты хренов! Товарищ Сталин сам приказал сослать два миллиона человек! Два, слышишь, молокосос? Мы еле отбились. Тогда он заменил на миллион. Полмиллиона к нам, на Север, а полмиллиона ещё дальше, куда Макар телят не гонял. А чё, тайга большая! Мы отбивались: какие полмиллиона, тут раскулаченных девать некуда. Они мрут сотнями в день, а с нас отчёт требуют за раскорчёвку, самим, что ли, корчевать? У нас же план по освоению тайги. Нам хлеб нужен! А ты пишешь, спаси, товарищ Сталин! От кого спасать-то? От нас, что ли? Так мы ж его указание исполняем. Стране Советов надо избавиться от ненужного элемента, и мы избавляем, кто может работать на раскорчёвке, пусть работает, поможем! И паёк дадим, и вещёвкой снабдим. А кто не может, извините, подвиньтесь. Сами виноваты. Вот кто виноват в смертях. Сами же люди виноваты. Они сами себя убили. Они не хотели работать на благо Советского государства. А работали бы, корчевали пни, строили шалаши и землянки — и выжили бы. А ты со своим письмом начудил, ох, начудил, Фролушка! А я ведь за тебя отвечаю. Это же я тебя в органы привёл, наставник, так сказать, твой!

— Но ведь это путь в никуда, — прошептал побелевшими губами Фрол, — это прямая дорога в ад!

— А вот за эти слова ты ответишь! Ты хочешь сказать, что товарищ Сталин предначертал нам дорогу в ад?

— Получается так, — уныло повесил голову Фрол.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, так до революции говорили, а я хочу сказать, что человек всегда стремится в ад. Вот как родится, так и стремится туда попасть, в этот самый ад. Сам, понимаешь, сам! И никто его туда не гонит. Он не на острове, так в другом месте своими же руками любой ад для себя соорудит!

Фрол почти лежал лицом на столе, ну, невыносимо было слушать. Слова Алексея причиняли боль, до того жуткую, что, казалось, сейчас голова разлетится на мелкие осколки.

— Один я понимаю товарища Сталина, — хвастливо добавил Роднин, еле ворочая непослушным языком, — он гениальный вождь! Товарищ Сталин хочет вселить в людей страх, такой невиданный страх, чтобы они собственной смерти перестали бояться, чтобы захотели умереть сами, без помощи ружья и палачей. Понял, малолеток?

Фрол отмахнулся от Алексея, слабо двинув дрожащей рукой, мол, не трогай меня.

— Да-да, чтобы страх у людей был сильнее смерти, чтобы из поколения в поколение, от отца к сыну, от сына к внуку, чтобы люди жили и боялись, а этот остров был им напоминанием. Товарищ Сталин знает, что делает. Я его хорошо понимаю! Я как будто сижу в его голове. Товарищ Сталин хочет, чтобы люди уничтожали и заживо ели друг друга, чтобы они боялись самих себя! Детей своих боялись. Родителей. Понял?

— Мизгирь! Он, как Мизгирь!

Фрол услышал себя и вдруг потерялся, словно у него отключился мозг. Он был уже не совсем он. Вместо него за столом сидел кто-то другой. Сравнив товарища Сталина с Мизгирём, он понял, что больше не сможет убивать во имя идеи, светлой и радостной. Никого не сможет убить. Рука не поднимется. Пистолет придётся выбросить. Фрол застыл, словно превратился в ледяную статую, осознав сравнение, с ужасом смотря в лицо ненавистного друга.

— А-а, да сам ты Мизгирь, Фролушка! Дурак, ты ничего не понял, ты расписался в собственной дури. Тоже мне, почтальон нашёлся! Завтра будем снимать с тебя стружку. Такую стружку снимем, аж в три слоя, что век будешь помнить. Может, последний день на свободе гуляешь, ха-ха-ха! Эх ты, уполномоченный Фрол Панин! Правду говорят, заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибёт!

Алексей запрокинул голову и шумно вылил в себя ещё полстакана спирта, одновременно подталкивая Панина, чтобы тот тоже выпил или сказал что-нибудь. Фрол молчал, чувствуя одеревеневший язык. Ему было плохо, но не физически, уж очень муторно было на душе. Так муторно, что снова захотелось застрелиться. В полуоткрытую дверь заглянула тётя Валя, она не постучалась, а а зашла, как к себе домой.

— Вернулся? А дочку не хочешь увидеть? — надрывно выкрикнула тётя Валя и закрыла дверь с громким стуком.

Роднин рассердился, что помешали пить, молча влил в себя ещё стакан спирта и, накинув кожаную куртку, вышел, не попрощавшись. Панин остался один, обдумывая создавшееся положение. «Меня заберут завтра, но утром или вечером? Скорее всего, вечером, они любят сажать, когда следователя нет, чтобы всю ночь сидел и ждал, пока рассветёт».

Фрол не заметил, что в мыслях уже отъединился от сослуживцев по управлению, словно сам не бросал в камеру арестованных и подозреваемых глубокой ночью. В комнату робко вошла Светланка, стесняясь, словно чужая.

— А-а, Светка, а зайца я тебе не привёз, — сказал, еле ворочая языком, Фрол, стыдясь, что он жутко пьян.

— Почему? — Девочка в упор смотрела на пьяного Фрола, и тот прятал глаза, до того стыдно было перед ней.

— Времени не было, то да сё, знаешь, как бывает. — Осоловелый Фрол бессмысленно водил руками по столу, в конце концов задел лампу, она зашаталась, но устояла. Стекло задребезжало, запело, как в сказке и затихло.

— Папа, а я разговаривать научилась. Букву «р» выговариваю, ну и другие буквы.

— А кто тебя научил? — Фрол не знал, куда девать беспокойные руки. Они тряслись, подпрыгивали, и тогда он сцепил их намертво.

— Тётя Валя научила. Сказала, чтобы я язык вот так ставила, — девочка высунула язык и свернула трубочкой.

Фрол молчал, наблюдая за руками, они продолжали бешеную свистопляску, несмотря на то, что были крепко стиснуты.

— Папа, а ты зачем спирт пьёшь? — строго спросила Светланка и пристукнула по столу кулачком. Столешница вздрогнула, а стекло в лампе вновь запело.

— А я не пью, кто тебе сказал, что я пью? — искренне удивился Фрол, водя безумными глазами по комнате, словно искал других пьяных.

— Тётя Валя сказала, что вы с дядей Лёшей пьёте, как козлы! И ещё она сказала, что меня завтра заберут в детдом потому, что за мной смотреть некому.

— Да ты что! — воскликнул Фрол, трезвея от ужаса. — Когда сказала?

— Только что. А завтра меня повезут в детдом. А ты останешься с дядей Лёшей. Вот!

Девочка отвернулась и вытащила маленькую куколку, с которой играла ещё при Зое Сильвестровне. От дочкиных слов, от вида крохотной куколки Фрол окончательно протрезвел.

— Никуда ты не поедешь! Ты моя дочь! Я не пью. Это не моё.

Фрол смахнул со стола бутылки, они покатились по полу, дребезжа и катаясь, как ваньки-встаньки.

— Дочка, что же делать? Что делать-то? А вот что… Мы с тобой в Ленинград поедем! Прямо сейчас. Собирайся!

Светланка бросилась к своему немудрящему узлу, засовывая в него платьица и кофточки.

— А-а, нет-нет, оставь это, мы тебе всё новое купим! Бежим!

Фрол взял девочку за руку, и они дворами побежали на вокзал. Панин знал, что нельзя брать такси, вызывать водителя из управления, высвистывать извозчика, махать рукой попутным машинам. Заинтересованные лица сразу позвонят в управление. Тогда из города не выпустят ни Фрола, ни Светланку. Она же дочь вредителя Советского государства. Осторожно, глухими проулками, они пробрались к вокзалу. Им повезло. Через два часа они сидели в вагоне и пили чай, несмотря на позднее время. Светланка ела крутые яйца и варёную курицу, купленные в ночном буфете. Пассажиры, по всей видимости, муж с женой, с улыбкой посматривали на Светланку. Фрол усмехнулся: супруги, видать, бездетные, что с такой завистью смотрят на ребёнка. Оба выглядят солидно, жена в шляпе, муж с лысиной, в драповом пальто и кашне.

— Девочка, а куда ты едешь? — умильно улыбаясь, спросила дама.

— В Ленинград. К дяде Грише. Он нам родня, — чётко и по слогам ответила Светланка и зевнула, но испугалась и прикрыла рот ладошкой, чем привела в полнейшее умиление даму в шляпе. Муж закатился смехом, а дама, стукнув мужа по коленке, высокопарно воскликнула: «Ваша дочка — вылитый ангел! Она, как светлячок в ночи. Даст Бог, вырастет и всё у неё будет хорошо!»