Галия Мавлютова – Смерть-остров (страница 32)
К ночи пошёл густой снег. Орланы перестали кричать, перелетев на северную часть острова. Белохвостые птицы любят тишину, им не нравится, когда люди их беспокоят. Белоснежные хлопья медленно покрывали остров вместе с людьми. Вместе со снегом стихли крики и стоны. В поезде и на баржах было страшно, но оставалась надежда, что кто-нибудь их выручит и когда-нибудь всех привезут в нормальную жизнь, но на острове люди поняли, что жизнь закончилась. Именно здесь суждено всем умереть медленной и мучительной смертью от голода и холода. Не было больше надежды на лучшую жизнь. Она умерла. Необитаемый остров оказался могилой без креста.
Глава вторая
Ушлый китаец носился по острову в поисках съестного, но ничего не нашёл. Снег растаял, оставив после себя лужи и проледи. Шалаши, устроенные неумелыми руками, разъехались в разные стороны, голые прутья устрашающе торчали, пугая людей и особенно детей. При пересчёте переселенцев после выгрузки выяснилось, что на острове много детей подросткового возраста. Здесь были десятилетние и четырнадцатилетние, задержанные сотрудниками органов во время облав. Никто из них не был беспризорником, у многих были живы родители, некоторых опекали родственники. Дети были растеряны. Оглушённые переселением на север, лишённые родительской опеки, подростки бродили по острову, не понимая, где находятся. Китаец цокал, покачивал головой, но подростки не заинтересовали его. Китаец по-заячьи попрыгал на мокрой земле и пристал к группе угрюмых мужчин, которые всю дорогу держались вместе. Бывшие дворяне, чиновники, инженеры, учителя. Многие из них до революции жили обеспеченно, у них виднелись зубные протезы из золота. Китаец долго тёрся среди представителей бывших, внимательно присматриваясь к каждому, затем помчался к Мизгирю докладывать о результатах разведки.
Их было много, «бывших» людей. Ветер истории отнял у них всё. Когда-то каждый из «бывших» имел семью, дом, постоянный источник дохода, все они соблюдали нравственные законы, к тому же привыкли жить на широкую ногу. После прихода к власти пролетариата «бывшие» утратили всё или почти всё. Прежняя жизнь и идеалы утратили значение. Некоторым повезло — они устроились во вновь созданные конторы, где благодаря образованию, полученному при царском режиме, получили смехотворные должности. Они работали, получали жалованье, но документов им не дали потому, что до революции они служили империи. Многим выдали справки, но в выдаче паспортов отказали. Какое-то время их держали в конторах без документов, но в процессе всеобщей паспортизации все «бывшие» попали в списки социально-вредных элементов.
Эта группа была самой многочисленной на переселении и выглядела вполне пристойно. Все мужчины были одеты в добротную одежду хорошего покроя, многие в шляпах и гетрах, на ногах кожаная обувь. И хотя вещи были основательно поношены, извалялись в долгой дороге, но имели огромную ценность. В Стране Советов давно ничего не шили и не выпускали, кустарная промышленность не справлялась с обеспечением нужд населения. Другая часть переселенцев состояла из беглых крестьян, бывших раскулаченных, их членов семей, и все они были одеты в драные полушубки с вывалившимися наружу клоками овчины, на ногах у всех лапти и башмаки, выношенные до последней степени, но особенно плохо выглядели женщины, обмотанные старыми платками и шалями, в дырявых юбках. Глядя на эти юбки, можно было составить географическую карту скитаний, на которые обрекла людей советская власть.
Страна безжалостно избавлялась от балласта, от «бывших» людей, от всех, кто не хотел или не мог принять новую действительность. Или, по мнению власть предержащих, не соответствовал ей. Такие люди мешали новой державе. Их нужно было уничтожить, вырвать с корнем, чтобы ни одного ростка не осталось. Пайки и вещевое довольствие не доставались спецпереселенцам. Исполнители правительственных решений щедро тратили продовольствие, выделенное для нужд спецконтингента, на личные прихоти и повышение благосостояния.
Китаец вприпрыжку добежал до Мизгиря и довёл до его сведения все новости, которыми успел разжиться. Главарь с довольной усмешкой покачал головой. Уголовники устроили сходку, на которой едва не поубивали друг друга. Всех мучил голод, а продуктов, кроме промокшей муки, не было. Мешки с мукой пропали. Снег и сырость сгубили единственный продукт, который местные власти завезли на остров. Мокрая жижа текла между пальцев, непригодная ни для какой цели, её нельзя было съесть, из неё невозможно было испечь лепёшку. Шёл третий день обитания на необитаемом острове. Все мёрзли. Какой-то несчастный — никто так и не понял, кто это был, не разглядели в сумерках, — спасаясь от холода, залез в дупло старого дерева, под которым горел костёр. Дерево загорелось. Мужчина изжарился заживо.
Запах горелого мяса долго витал на острове, будоража обоняние изголодавшихся людей, и даже сквозной ветер не мог прогнать его. На четвёртый день у молодой девушки срезали икры на ногах. Она долго кричала от боли, потом затихла. Юркий китаец нашёл её на полянке, на сухом бугорке. Обескровленная девушка тихо застыла, глядя на небо широко открытыми глазами ярко-синего цвета. Китаец отшатнулся и убежал, оставив девушку на пригорке. Утром её уже не было, и никто не понял, куда она исчезла. Мизгирь сыто чавкал и шумно рыгал, переваривая человеческое мясо. С этого дня люди стали бояться друг друга. До сих пор они не ожидали открытой опасности от других, теперь же от каждого можно было получить удар из-за угла. Любого человека могли убить палкой, камнем, куском дерева. Ножей и топоров не было, но могли разорвать руками.
Граница поведения, отличающая человека от животного, была перейдена, подстёгнутая мучительным голодом. Люди обезумели, а что можно ожидать от безумного? Человек больше не был человеком. Основной инстинкт победил чувство разума. Охранники не вмешивались в дела переселенцев, они торчали на паузке, иногда на лодке объезжая территорию по периметру, чтобы ни один социально вредный элемент не смог уплыть с проклятого острова.
Охранники снабдили переселенцев спичками и разрешили жечь костры. Их было несколько, у каждого сидели люди. По-прежнему никто не двигался, не перемещался по острову, люди грелись у костров, не делая попыток обжиться. Переселенцы не могли разговаривать, настолько сильной была усталость, накопившаяся во время долгого пути. Голод, болезни, изматывающий понос превратили людей в безвольных созданий, потерявших смысл существования. Человек стал не нужен самому себе. Главной заботой было перемочь чувство голода, и эта забота отнимала все силы. Смерть превратилась в спасение. Галина, как могла, спасалась от людоедов, пряча Рахиму и Розу от чужих недобрых взглядов. Они старались не смотреть на других поселенцев; все люди на острове казались им чужими.
Рахима никак не могла отыскать своего Ильдара. Вроде и остров небольшой, и переселенцы разместились на узком пятачке — на берегу перед лодками — но муж Рахимы нигде не объявлялся. Женщины боялись подходить к группам спецконтингента, от всех исходила опасность. В поезде ещё были живы интеллигентные люди, выдержанные, стоически переносившие тяготы и унижения, но к концу пути выжили более наглые и циничные, старавшиеся взять в оборот группу из «бывших» людей. Сначала Галина не понимала, почему «бывшие» привлекают внимание уголовников. Ведут себя тихо, муки голода переживают в одиночку, каждый сам по себе. «Бывшие» не кричат, не протестуют, не требуют прокурора. Потом поняла, когда увидела, как уголовники повалили одного почтенного отца семейства и выломали из его рта золотой протез, а затем придушили и сбросили в низину. Там он и лежал, на спине с откинутыми руками, обращаясь к небу широко открытым ртом, словно взывая к самому богу или проклиная его.
Галина охнула и закрыла лицо Розы, чтобы девочка не увидела страшного зрелища. Рахима что-то тихо пробормотала на татарском, низко опустив голову, иногда из-под низко надвинутого платка выглядывали плачущие глаза, наполненные болью. Галина чувствовала свою вину перед ней и ходила вдоль костров, надеясь найти Ильдара-абыя, а когда надежда исчезла, старик сам пришёл, увидев женщин под деревом. Оказалось, он давно искал их, но народу на острове много, а у Ильдара-абыя плохие глаза, старик почти ничего не видел. Рахима расплакалась, обняв мужа, но Ильдар-абый строго прикрикнул на жену, и она мигом успокоилась.
Теперь им было легче, вроде уже не одни, с мужчиной. Галина тайком подходила к мешкам, вылавливала жижу, комкала её, сцеживая воду, затем совала под угли, чтобы испечь подобие лепёшки. Всё это приходилось делать исподтишка, чтобы другие голодные не заметили, как она вытаскивает из костра маленькие кусочки испечённого теста, но спрятаться от хищников не удалось. Однажды Галину подкараулили уголовники и, привязав её к дереву, быстрыми движениями срезали ей груди и икры. Острые лезвия ловко чиркали по телу, словно свежевали барана. Всё случилось неожиданно, Галина едва успела что-то крикнуть, но тут же потеряла сознание. Провисела она недолго, её обнаружила Роза. Заплаканная девочка прибежала к Ильдару-абыю и громко прочирикала что-то на татарском, старик живо поднялся и побежал к перелеску. Там, на молодом и стройном тополе, обвязанная по пояс, свисала с верёвок обескровленная, но ещё живая Галина. Две раны зияли на груди, ноги были залиты кровью.