Галия Мавлютова – Ночи северного мая (страница 5)

– Я готовлю, а Варвара стирку затеяла, – виновато вздохнул Николай, – бельё поставила кипятить и исчезла.

– Мне девчонка какая-то открыла. А что, ещё никого нет?

– Щас подгребут! Уже звонили!

Николай весело подмигнул и провалился в кухонный чад. Мимо Сергея прошмыгнула Варвара, за ней рослая девочка, открывшая ему дверь.

– Я пойду в комнату, Коль?

Николай вынырнул из густого чада и согласно кивнул: мол, иди, нечего тут торчать.

– Ты там открой, если услышишь звонок. Мне три звонка. Смотри не перепутай!

Послышался плеск воды, зашумел кран, что-то громко заскрежетало. Москвин передёрнулся. Как можно жить в подобной скученности? Это не жизнь. Это издевательство над жизнью. Сергей прошёл в комнату Николая, по ошибке приоткрыв несколько дверей. Везде одна и та же обстановка: полированная стенка, журнальные столики, низкие кресла. У Николая мебель тридцатых годов, с бору по сосенке собранная по помойкам. Эту мебель бабушка Николая собирала, когда приехала перед войной из Саратова в Ленинград. Старорежимная мебель пережила войну, блокаду и благополучно дотянула до восьмидесятых.

Лишь третья дверь оказалась правильной. Сергей узнал кровать и стол, краем глаза отметил умывальник в углу. Николай хвастал, что под умывальником можно вымыться лучше, чем в Ямских банях. По бокам гигиенического аппарата висели узорчатые дверцы, пирамидальную конструкцию венчал огромный ковш. Глядя на странное сооружение, можно было отказаться не только от похода в баню, но и от каждодневной гигиены. Сергей выглянул в окно и отпрянул, словно его застигли врасплох. Внизу стояли студенты Технологического. Их было всего шестеро, но Сергею показалось, что под окном собралась демонстрация, подобная первомайской. Четыре юноши, две девушки. Среди них Влад Карецкий. Если бы Сергея спросили, почему он испугался, он не смог бы объяснить. Ни людям, ни себе. Он приложил правую руку к левой стороне груди. Сердце бешено вращалось по всей грудной клетке, точно пытаясь вырваться наружу. Раньше такого не было. Обычно сердце работало в нормальном ритме и за пределы привычной орбиты не выходило. Оно всегда билось ровно и без потрясений. Да, всегда был страх, непонятный и странный, но он не доводил сердце до центростремительного ускорения. Сейчас было что-то другое. Не страх. Не беспокойство. И не удивление. Сергей прислонился к дубовому шкафу и сомкнул губы. Ему захотелось спрятаться в шкафу, чтобы никого не видеть и не слышать. Он приоткрыл дверцу, но в это время в комнату вошёл Николай.

– Отличный шкаф, он всех нас переживёт! Серёга, помоги накрыть на стол. – Гречин бросил Сергею буханку хлеба. – Порежь! Возьми тарелки.

Сергей стянул губы в невидимую ниточку. Николай ведёт себя, как завзятый содержатель притона. Командует, приказывает, распоряжается. Нет, он ведёт себя, как распорядитель бала. Только на бал приглашены не те люди. Этим не нужен бал. Им нужен вечный праздник. Причём за чужой счёт. Раздалось три оглушительных звонка.

– Я открою! – Николай швырнул полотенце Сергею, но промахнулся, и оно плавно спланировало на пол. Гречин махнул рукой и умчался в коридор встречать гостей. Москвин поднял полотенце и уселся в единственное кресло, стоявшее в углу возле умывальника. На кровати лежала гитара. Москвин подтянул к себе и, проведя пальцем по струне, услышал хватающий за душу звук. В нём была тоска – злая, выматывающая тоска. Сергей с ненавистью отбросил гитару и поднял руки наверх, точно желая защититься от тоски, чтобы проскочить мимо неё, куда-нибудь улететь, лишь бы она не завладела его душой.

– Проходите, проходите, у нас уже всё готово! – воскликнул Николай, гостеприимно распахнув дверь. Все шестеро прошли гуськом друг за другом, как по команде расселись по стульям и каждый оглядел Сергея. Москвин довольно равнодушно отвечал улыбкой каждому, и только при взгляде Влада ему вновь стало не по себе. Тогда он тронул струну на гитаре. Звук получился другим. Весёлый, слегка дребезжащий, будто хватанувший с мороза стакан водки, звук прокатился по огромной квартире и застыл под потолком у входа, где скопились пыль и паутина.

– А-а-а-а, это опять вы? – воскликнул Влад и схватил гитару, что-то там бренькнул, но, увидев брезгливо перекошенное лицо Сергея, осторожно положил инструмент обратно.

Оба не отрываясь смотрели друг на друга. Влада передёргивало от ощущения вселенской брезгливости, исходящей от Москвина. А тот, не в состоянии справиться с нахлынувшими эмоциями, внутренне подсчитывал, во что ему обойдётся нервный срыв на работе. Товарищ Басов будет недоволен. Своё недовольство старший товарищ переводит в ворчание. Это хуже всего. Чужое ворчание плохо действует на нервы.

Николай прервал паузу короткой фразой: «Все за стол! У нас сегодня картошка с капустой».

– Коля, ты совсем закис со своей капустой, – заныл Влад, – нам бы чего-нибудь покрепче!

– Будет вам и покрепче, и послабже, всё будет, только не спешите, – суетился Гречин, создавая на замызганной клеёнке подобие праздничного ужина. Сергей отстранённо смотрел на происходящее. Коля давно стучит органам. Месяца два назад у оперативников возникла нужда, и они попросили Колю привадить симпатичного юношу с порочными наклонностями и дали ему номер телефона одной девушки. Именно ей и позвонил чрезмерно услужливый Николай Гречин – лицо без определённых занятий, но с пропиской, обладатель комнаты в коммунальной квартире, коренной ленинградец в третьем поколении. С девушки всё и началось. Сначала она привела одних знакомых, потом других, а позже появился долгожданный Влад Карецкий.

На галерее Гостиного Двора Николая Гречина знали как старого гомика, давно вышедшего в тираж. Ему уже далеко за пятьдесят, но все зовут его Колей, Колькой, Коляном. Такое обращение унизительно, Коле тыкают, несмотря на его недовольное лицо, заставляют исполнять чужие прихоти и капризы. Гречин услужливый и вёрткий, но знает, перед кем стелиться, как последняя половая тряпка, а кого можно послать куда подальше. Со многими он бывает резок и в такие минуты становится смешным. Плешивая голова с остатками торчащих в разные стороны пегих волос трясётся, старенькие джинсы в обтяжку сваливаются, а светленькая хлопчатобумажная рубашка не первой свежести, наоборот, норовит задраться. И всё это лоснится, блестит, переливается. Коля Гречин много потеет, у него какое-то кислотно-щелочное нарушение в организме. Он борется с этим недостатком, постоянно моется, душится, мажется, но всё равно исходит обильным потом. Руки и рубашка у него постоянно мокрые.

Колю знает весь Невский. На «галёре» он первый среди равных. Свой среди своих. Иногда торгует, чем придётся, чаще просто отирается в поисках новых знакомств. Основной источник дохода – содержание притона, где собираются разные сомнительные личности. От них перепадают неплохие ворованные вещички, которые можно легко продать на галерее Гостинки. Очень редко, опасаясь слежки со стороны участкового, Коля сдаёт комнату любовникам на час-два. Берёт дорого. Сдаёт по рекомендации. Людей с улицы не принимает. Колина жизнь не удалась, но и не распалась на части. Одно лишь тревожило Николая: в него давно никто не влюблялся, никто его не хотел, на свидания не звал, в рестораны не приглашал и деньгами не ссужал. Гречин, считая себя ещё вполне симпатичным импозантным мужчиной, безмерно страдал от человеческой несправедливости. Чтобы избавиться от страданий, он загружал себя всяческой суетой вроде сборов по месту жительства сомнительных компаний, которые искали места, где можно было спокойно проводить свободное время. В стране пропала водка. Партия и правительство усиленно боролись с алкоголизацией населения.

В этот раз компания была вполне себе симпатичная, не сильно пьющая и наркотиками не увлекающаяся. Обычная бездельная молодёжь, бесцельно прожигающая родительские деньги. Ничего особенного. Органы смотрели на тусовочных студентов сквозь пальцы. Группа лиц, систематически прогуливающая занятия в институте, никого не интересовала. Если бы они на митинги ходили или с плакатами стояли, тогда да, другое дело. Мигом бы всех поставили на профилактический учёт.

Всё шло хорошо, но в спокойную жизнь неожиданно вмешался случай. Органам для какой-то секретной цели срочно понадобился Влад Карецкий. Где-то и кем-то была разработана операция государственной важности, назначены исполнители. С одной стороны, дали задание старому стукачу Коле Гречину, с другой – заслали стажёра Москвина, предварительно проинструктировав обоих. Сергей знал, что Коля является старым агентом, а Гречин, в свою очередь, был осведомлён о деятельности нового куратора. Один был официальным сотрудником, второй секретным. Оба находились на работе, если можно было определить этим словом подобную деятельность. И оба получали зарплату, один поменьше, второй побольше. И Сергей, и Николай ответственно относились к заданию, но жизнь имеет одну странность. Она непредсказуемо вмешивается в любые секретные дела. Вроде всё сложилось, как надо, люди всё рассчитали, вычислили и запланировали, но стоит человеку зевнуть, моргнуть, скривить лицо в приторной улыбке, и вся схема сложной оперативной комбинации летит в преисподнюю на другую планету.