Галия Мавлютова – Начальник райотдела (страница 51)
— Нет, не Афган. И не Чечня. Они вместе служили в правительственных войсках, ну, в тех самых, что охраняют Кремль и членов правительства. Карпов попросил Михайлова помочь ему спрятаться от преследования Лесина. И Михайлов помог, но придумал версию, якобы Карпов умер, скончался, и вместе с женой Карпова они похоронили какого-то бомжа, а потом Михайлов познакомился с вами. Вот и все!
— А Лесин что? Дурак? Или идиот? — Юмашева затушила сигарету, ей сразу расхотелось курить, да она и не могла курить, боясь пропустить хоть одно слово.
— Лесин? Лесин точно идиот. Он нанял Карпова к себе на фирму, каким-то образом узнал, что тот бедствует, сначала Карпов у них работал, как программист. Затем Лесин склонил его к противоправной деятельности, ну и они начали мочить всех подряд. Лесин наяву и во сне видел, как подчиняет себе весь бизнес в нашем городе. К власти рвался. Сначала убрали конкурентов фирмы по приказу Кучинского. Затем Лесин решил убрать с дороги Кучинского. А когда Карпов пристрелил Сергея Петровича, Лесин задумал расправу над Карповым. Ведь это единственный свидетель Лесина, Карпов, вот Лесин и решил покончить с ним. Но ему не удалось, возраст, понимаете ли, староват оказался Лесин для киллерской деятельности. Самое смешное, он сам пошел на мокрое дело, приклеил бороду, усы, взял «Стечкина» и они вместе с Коваленко уговорили Карпова сесть к ним в машину. Лесин начал стрелять прямо в «мерседесе», но промахнулся. Карпов выскочил из машины и побежал, а Лесин за ним, но не догнал. Это был единственный прокол Лесина. Потом Лесин узнал, что Карпов умер. Он проверил, все сошлось, могила, кладбище, родственники. А Карпов испугался и позвонил в Москву Михайлову, тот приехал и решил помочь другу.
Гюзель смотрела на Ждановича и не верила своим ушам, казалось, что говорит кто-то другой, не молодой и красивый следователь, а импровизатор, сказочник, фокусник и манипулятор. К тому же очень талантливый, как правнук Игоря Кио.
— Ты хочешь сказать, что Михайлов не знал, чем занимается Карпов? — спросила она, загодя зная, какой ответ услышит.
— В том-то и дело, что не знал, — Жданович радостно замахал обеими руками. «Сейчас он похож на мальчишку, но не из детского сада, который так и не научился снимать пальто, — подумала Юмашева, глядя на восторженного следователя, — а на мальчишку из пионерского лагеря, впервые запустившего воздушного змея. Он радостно испускает вопли от одного вида взлетевшего вдруг чудовища, смастеренного собственными руками», — он думал, что Карпова преследуют за экономические махинации. И тогда он придумал гениальную идею, заживо похоронил своего друга. Кстати, Карпов подтвердил на допросе непричастность Михайлова к преступной деятельности.
— А Лесин, Лесин-то что? Неужели он поверил? — спросила Гюзель Аркадьевна, опять-таки зная заранее ответ.
— Поверил. Наталья Леонидовна весьма талантливо разыграла роль безутешной вдовы, Лесин ей даже деньгами помогал. Их часто видели вместе, особенно в первое время после похорон. Потом ему надоело ссужать ее деньгами, и он прекратил благотворительную деятельность. А жена Карпова вела двойную игру. Всего-навсего.
— А сын Лесина, Фима знал? Об отце знал? — она нагнула голову, зная, что ответит Жданович.
— Нет, ничего не знал. Фиму Лесин не посвящал в тонкости российского бизнеса, оберегал родное чадо. А вот Коваленко был подмастерьем у него, разрабатывал комбинации, снабжал информацией, убирал из милицейских учетов все, что касалось расследования, в итоге получалось, что все результаты расследования исчезали из компьютеров, учетов и дела зависали вечными глухарями. Так бы все и осталось на десятилетия, если бы не вы с капитаном Резником. Кстати, Коваленко и Лесин работали только с женой Карпова, а мать его ни разу не видели. Когда Коваленко узнал в Анне Семеновне мать Карпова, он чуть не умер. Она же у него была, заявление хотела написать. А он не захотел бабкой заниматься, даже фамилию у нее не спросил, не узнал, в чем суть дела, теперь волосы на себе рвет. И к Полетаевой Коваленко приходил. Она его уже опознала.
— А почему поменяли следователя? Почему Прошкин работал по делу вместо тебя? — спросила она, заранее зная ответ. «Наверное, Петя заболел или учился, вот Прошкин и подменил его на время».
— Я уезжал. — Жданович покраснел. — В свадебное путешествие.
— А-а, понятно, — сказала она, рассматривая румянец на щеках следователя, — а где Резник? Почему его до сих пор нет? — забеспокоилась Юмашева, оглядываясь на дверь.
— А он за майором-контрразведчиком поехал, сейчас приедут. — Жданович радостно кивнул на дверь, словно Резник вместе с майором уже стояли на пороге.
— Ну, Славочка, ну, карьерист. — Юмашева восхищенно округлила глаза. — Наш пострел везде поспел, кажется, это так называется.
— Капитан — молодец, он задержал Коваленко и жену Карпова. Не спит уже третьи сутки.
Жданович повертел в руках пластиковую бутылку из-под минералки и сунул ее в переполненную урну, доверху забитую мусором. Юмашева проследила за его движениями и подумала, что она устала так, что, кажется, проспит целую неделю.
«А пропади все пропадом, и эта собачья работа, и любовь с надеждами, и деньги, и их отсутствие, — подумала она, — завтра у меня все будет: новая жизнь с деньгами, новая любовь, новые надежды. Завтра, все будет завтра, а сегодня, пожалуй, надо поехать домой, отоспаться, как следует, и больше не думать ни о чем, только о подушке, о розовых снах, тех, что снились в раннем детстве. Мне хочется запускать воздушного змея в поднебесье, радоваться новым росткам в моей истосковавшейся душе, и вообще хочется жить, как живут миллионы женщин, знающих, что такое семейное счастье».
— Насколько я понимаю, допрос окончен? — спросила Юмашева, заранее зная ответ Ждановича.
— Какой допрос? — возмутился он, толкая урну под стол. Мусор рассыпался под его ногами, и Жданович полез под стол, он хватал обрывки бумаги руками и заталкивал их в урну, пытаясь создать видимость порядка. — У нас уборщица — сущая ведьма, ее не бывает целыми неделями, — сообщил он Юмашевой из-под стола, — потом является и всегда на меня ругается. А куда я дену мусор? У меня и без мусора дел полно.
«У него и без мусора дел полно, а всех ментов обзывают “мусорами”, пожалуй, мне здесь больше делать нечего, к тому же встретить днем бесстрашного майора — дурная примета. Всю ночь черти будут сниться».
Она достала пудреницу и посмотрела в зеркало, глаза сияли, словно кто-то неведомый вдохнул в них жизнь, Юмашева скорчила рожицу и высунула язык, провела пуховкой по щекам и носу, слегка тронула помадой губы.
— Петр, приятно было познакомиться. Пожалуй, я не буду ждать майора, поеду домой. Кстати, как там Прошкин? — она застряла на мгновение в дверях, вспомнив про незадачливого следователя.
— Карпов почему-то не убил его, пожалел, что ли? Скорее всего, кто-то вспугнул его, — задумался Жданович, оставив бесплодные попытки навести порядок под столом. — Прошкин выживет, он уже пришел в сознание, но еще в реанимации. Сильный характер! Сегодня поеду к нему, надо его опросить.
— Передавай ему привет от правильных ментов. — Юмашева аккуратно прикрыла дверь. Перед выходом за дверь она бросила взгляд на книжную полку и незаметно усмехнулась. На полке, прямо над столом Петра Яковлевича, стояли две книги: «Прокурорский надзор в его устройстве и деятельности» и «Кандидаты на судебные должности». Уже в коридоре Юмашева вспомнила фамилию автора трудов — Муравьев, да, кажется, Муравьев Николай Валерианович, видный государственный деятель, обер-прокурор, а в начале двадцатого века он был назначен министром юстиции Российской империи.
«Салага Жданович пальто еще не научился снимать, зато живо интересуется полузабытыми трудами великого прокурора прошлого века», — Юмашева немного погордилась способностями Ждановича, но тут же забыла о нем, эмоции переполняли ее, казалось, что в груди у нее бушует большой пожар, и ей совершенно недосуг обращать внимание на юного прокурора, мечтающего о великой государственной карьере.
«Все осталось позади, — вздохнула она, — расследования, разборки, выговоры и разносы, сроки и операции, ведомственные интриги и склоки, впереди сплошной туман и будущее без всяких перспектив. Наверное, руководство не простит мне романа с Михайловым, как же, попала под самый обстрел наружного наблюдения в весьма сексуальных сценах и позах, хоть кино снимай. Вот кино и сняли, — сама себе возразила Юмашева, — можно в прокат запускать».
Она посмотрела на небо, высоко задрав голову, модная кепка блином шлепнулась на асфальт.
«Какое солнце! Какое небо! Скоро весна, март, промозглый февраль наконец-то закончился. Все проходит на этом свете», — Юмашева подняла кепку, отряхнула с нее грязь и, держа кепку в руке, пошла по Невскому проспекту, глядя сквозь толпу прохожих широко открытыми глазами. Гюзель никого не видела, она смотрела в будущее, и в нем не было сплошного тумана, покрытого пленкой безнадежности. Там, вдали, поверх колышущихся от движения голов, она видела любовь и надежду, и они, как два маяка, освещали ей путь.
Майор устало отстегнул кобуру и вытащил обойму из пистолета. Михайлов молча смотрел на майорские пальцы, ловко пересчитывавшие патроны: раз-два-три. «Кажется, у него одного патрона не хватает в обойме», — подумал Андрей, он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, обхватив рукой лоб. Они давно выяснили обстоятельства дела, и Андрей ждал, когда за ним прибудет машина.