Галина Зимняя – Дом, которого нет (страница 13)

— Сначала консультация. Я узнавала — свободные окна через неделю. После консультации назначат дату операции и выставят счёт.

— Запиши его. Как только будут реквизиты — я переведу. Не тяни.

Она молчала.

Так просто? Пять лет тишины — и вот так просто?

— Артём…

— Анна, — перебил он.

Впервые за разговор — чуть мягче. Совсем чуть-чуть. Настолько, что она не была уверена, не показалось ли.

— Я отец. Это не обсуждается.

Отец.

Слово упало в тишину кухни и осталось там лежать — тяжёлое, неудобное, непривычное. За пять лет он ни разу не назвал себя так. Даже в документах, даже в редких разговорах с юристами — «мой сын», но безличное. Формальное.

А сейчас — «я отец». Как факт. Как данность. Как то, что не требует доказательств.

И в этих словах не было тепла. Не было раскаяния. Была фактура. Как в его мире: если актив требует защиты — защищают. Без эмоций. Без обсуждений.

Максим — не актив, — захотелось крикнуть ей. — Он живой. Он твой сын. Ты должен его знать.

Но она молчала. Потому что знала: сейчас не время для претензий. Сейчас время — спасать.

— Спасибо, — сказала она.

Трудное слово. Оно царапало горло, выходило с хрипом. Но она его сказала.

— Я хочу посмотреть снимки, — сказал он. — Поговорить с врачом.

— Завтра, — ответила она. — В твоём кабинете. В четыре часа. Я приду одна. Принесу все документы.

Пауза. Он понял: без Максима. Пока.

— Хорошо.

Он не сказал «до завтра». Не сказал «береги себя». Просто положил трубку. Тихо. Без хлопка.

Анна убрала телефон.

Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Но внутри — пустота. Не боль. Не облегчение. Просто пустота, как после землетрясения: дом устоял, но трещины пошли по всем стенам.

Она встала. Подошла к окну.

Туман над Петербургом густел, поглощая огни. Где-то там, на бульваре Головнина, в башне TITAN, на том же девятнадцатом этаже, он сейчас сидит и смотрит в тот же туман. И думает о том же.

Пять лет. И вот оно — возвращение.

Не любви. Не семьи. А просто реальности: есть ребёнок. Есть болезнь. Есть сумма, которую он может перевести одним нажатием.

И есть мы — те, кто должен это пережить.

Она не плакала. Не злилась. Просто стояла, глядя, как туман затягивает город.

Завтра нужно быть собранной. Завтра разговор. Документы. Планы. А сегодня — спать. Чтобы хватило сил.

Она отошла от окна. Выключила свет на кухне. Прошла в спальню. Легла.

Долго смотрела в потолок, слушая дыхание сына за стеной. Тихое, ровное. Живое.

Она закрыла глаза. Завтра она войдёт в его мир.

Завтра. Четыре часа. Его кабинет.

Пусть было. Пусть есть. Пусть будет.

Просто факт. Как дождь за окном. Как утро, которое придёт независимо от того, готова она или нет.

Глава 6

Кабинет с видом на империю.

Четыре часа дня. Бизнес-центр «Невская башня», 28 этаж.

Петербургский туман к этому времени рассеялся, оставив после себя серую, влажную дымку над Невой. Анна вышла из такси у подножия стеклянного небоскрёба — тридцатидвухэтажного монолита, который торчал из исторической застройки Васильевского острова как чужеродный объект. Слишком высокий, слишком прямой, слишком чужой. Как сам Артём.

Она подняла голову, глядя на верхние этажи, уходящие в облака. Двадцать восьмой. Где-то там, за тонированными стёклами, он ждал её. Пять лет она не переступала порог его территорий. Пять лет строила свою жизнь заново. И вот теперь возвращается — не как жена, не как просительница, а как мать, у которой нет выбора.

Вестибюль встретил её стерильной чистотой: чёрный мрамор пола отражал свет точечных светильников, стены из белого травертина напоминали мавзолей. Ни единого пятнышка, ни одной случайной тени. На стойке ресепшн — девушка в строгом костюме без единой складки. За её спиной — логотип компании «Громов Девелопмент»: стилизованная буква «Г» в форме строительного крана.

— Анна Смирнова. На встречу к Артёму Сергеевичу.

Девушка кивнула, не улыбнулась, набрала номер внутреннего телефона. Послушала. Кивнула снова.

— Вас проводят. Двадцать восьмой этаж.

Лифт поднимался беззвучно. Цифры над дверью мелькали: 10… 20… 25… Анна смотрела на своё отражение в зеркальных стенах — и не узнавала себя. Тёмно-синее платье-футляр, строгий пиджак без украшений, волосы собраны в низкий узел. Её «броня». Но в глазах — трещина. Маленькая, почти незаметная. Только она знала, что за ней — пропасть, куда она боится заглянуть.

Держись. Ради Максима. Ты можешь всё, что угодно, кроме слабости.

Двери лифта открылись. Коридор с ковровым покрытием цвета топлёного молока. Два кабинета. На одном — табличка «А.В. Громов. Генеральный директор». На другом — «Конференц-зал».

Кабинет занимал весь угол здания. Две стены — сплошное панорамное остекление от пола до потолка. Вид открывался на Неву, Васильевский остров и лес строительных кранов на противоположном берегу — его растущую империю. Вода была серой, небо — свинцовым, краны — чёрными силуэтами, упирающимися в тучи.

Всё остальное в кабинете говорило о контроле. Стол из чёрного мрамора без единого документа. Кожаное кресло для него. Для гостей — два мягких стула из светлого дуба, стоящих чуть ниже. Книжные полки за стеклом — тома в одинаковых переплётах, расставленные по цвету корешков. Никаких личных вещей. Ни одной фотографии. Только власть в чистом виде.

Артём стоял у окна. Спиной к ней. Высокий, стройный, в безупречном сером костюме без галстука. Он не обернулся, когда она вошла. Просто сказал:

— Садись.

Анна не села. Остановилась в трёх шагах от двери.

— Я привезла документы.

Он повернулся. Его лицо мало изменилось за пять лет: те же чёткие скулы, та же линия подбородка, те же серые глаза, в которых не было ни тепла, ни холода — только расчёт. Но в висках пробивалась седина. И под глазами — тени, которые не скрыть кремом.

— Садись, Анна, — повторил он. Тише.

Она подошла к столу, села на один из стульев. Положила на мраморную поверхность папку. Раскрыла. Вынула медицинскую выписку с печатями, снимки МРТ в прозрачных конвертах, распечатку профиля профессора Шульца из клиники Гейдельберга.

— Интрамедуллярная пилоцитарная астроцитома, — сказала она, не глядя на него. — Шейно-грудной отдел, уровень Th4. Пятнадцать миллиметров. Доброкачественная, но растёт. Сдавливает спинной мозг. После падения возник отёк — из-за него симптомы проявились так остро. Если бы не падение, могли бы не заметить ещё полгода-год.

Он брал документы по одному. Листал. Смотрел на снимки, поднося к свету окна. Его пальцы — длинные, с коротко остриженными ногтями — двигались без спешки. Но когда он взял снимок, Анна заметила: его рука замерла на секунду дольше, чем нужно. Он смотрел на светлое пятно, затаившееся в позвоночнике их сына.

— Пятнадцать миллиметров, — повторил он. Голос был ровным, но Анна уловила в нём металлическую нотку. — Ориентир по стоимости?

— От двухсот до двухсот пятидесяти тысяч. Окончательную сумму скажут после консультации. Консультация онлайн назначена на следующую неделю. Потом, если профессор подтвердит диагноз, нужно будет ехать.

Он кивнул. Положил снимки обратно в конверт. Аккуратно.

— Гейдельберг, — произнёс он, изучая распечатку. — Профессор Шульц. Хороший выбор. Я позвоню сегодня. У меня есть партнёры в Германии, они помогут ускорить. Как только выставят счёт — оплачу.

— Спасибо, — сказала она.

Она закрыла папку и встала.