Галина Врублевская – Литературный автопортрет. Диалоги в виртуальной гостиной (страница 4)

– А что такое тогда «мужская проза»?

– Мужская проза – аналогично: написана мужчинами. Она тоже неоднородна по текстам. Как и женская, бывает гармоничной или с уклонами: у кого в сторону умозрительных рассуждений, у кого к физиологии. Когда слишком много мужского взгляда на физиологию, то мне, женщине, становятся неприятны или скучны такие произведения. По этой причине я перестала читать Михаила Веллера.

Например, в его романе «Самовары» – так автор назвал несчастных безногих инвалидов – герои, проснувшись утром в многоместной палате госпиталя, сидят в кроватях, хвастаясь друг перед другом движением своих «мущинских достоинств». Есть также множество откровенных сцен, связанных с общением с медперсоналом. Но написано убедительно!

Так что, не бывает просто текстов, созданных вне пола. Хотя есть писатели – мужчины и женщины – которые игнорируют свой пол, создавая «рассудительную» прозу. Иногда писателям даже удается внедренную в книгу мысль вознести к философским вершинам, но при этом книга не затрагивает чувств читателей, оставляет их равнодушными, потому что они живут в реальном мире, во всем его разнообразии, а не в монастыре.

Другая крайность – сдвиг в сторону проблем своего гендера. Это сразу отсекает заметную часть читателей противоположного пола.

Так что я за мужскую и женскую прозу, но такую, где явлена гармония души и тела.

Замечу, что я веду сейчас разговор в рамках психологического литературоведения, дисциплины сравнительно новой, хотя и по ней уже написаны диссертации.

– Кто ваши читатели? Хотели бы вы, чтобы ваши книги читали не только женщины, но и мужчины?

– Я могу лишь косвенно судить о составе читателей по рейтингам на электронных ресурсах и соседям по этому рейтингу. Моя читательская аудитория почти везде пересекается с аудиторией популярной писательницы Даниэллы Стилл. Составляют ее, в основном, женщины. Помимо соседства в списках магазинов с этой американской писательницей, немало общего у нас в самих книгах. В наших романах находят место авантюрные приключения героев, взаимоотношения мужчин и женщин, реализация в профессии, вера в себя, борьба с социальным злом. С той лишь разницей, что, живя в России, я вижу социальное зло в другом воплощении.

Думаю, что мои книги могут быть интересны и мужчинам (их с удовольствием читают мои коллеги по писательскому цеху), но женщинам они должны нравиться в большей степени. Вообще, тут многое зависит от того, на какие полки поставит в магазине твои книги продавец.

– В трудные времена перемен, которые мы все еще переживаем, хочется открыть книгу и помечтать о принце на белом коне. Но ваши произведения заставляют думать. Например, не все так просто в судьбах женщин в романе «Жена, любовница, подруга». Так почему вы не пишете про принцев?

– Да, издатели могли бы предъявить мне претензии, что я нарушаю чистоту жанра, отведенного моим книгам сегодня. Мои принцы отличаются от сказочных. А гипотетические критики способны упрекнуть: пишешь, дескать, любовные романчики и не прикрывайся «осмыслением» явлений. А в упомянутом романе все перипетии с героями происходят на фоне строительных махинаций вокруг Олимпиады в Сочи. Вот и получается, что и осмысляешь, и развлекаешь одновременно. И еще о «принце на белом коне». Каждой читательнице он видится по-разному. А мужчин-героев у меня во всех романах порядочно: и толковые, и глуповатые, и оборотистые, и себе на уме, и смелые, решительные – выбирай любого и возводи его в ранг принца (что в жизни мы обычно и делаем).

– А вы сами когда-нибудь мечтали о принце на белом коне?

– А как же! Вначале для себя, потом уже для дочерей. Этот миф живет в женском сердце вечно! Все подвержены идеализациям, даже мужчины не исключение: они ведь тоже мечтают, что их избранница будет особенной. Только женщины труднее расстаются со сказочными снами – значит, им это зачем-то надо.

– Кого из писателей вы могли бы назвать своим кумиром?

– Пожалуй, таким писателем для меня стал еще в 90-е годы Владимир Набоков, когда я впервые прочитала и «Машеньку», и «Защиту Лужина», и «Дар», и «Другие берега» и остальное, что у нас начало тогда издаваться. Почему? Я давно нашла ответ и на этот вопрос: сколько бы я ни пыталась разгадать секрет его удивительной прозы, понять «как это сделано», я пасую. Попадаю под очарованье его стиля, будто в паутину, и, углубляясь просто в чтение, постепенно забываю свое дотошное «Ну, как?!».

– Все-таки ваш любимый писатель – мужчина. Почему?

– Именно потому, что Набоков представляет собой не рассуждающего философа, а писателя мужского-гармоничного. Исключая, пожалуй, «Лолиту», во всех остальных его произведениях мужское и духовное переплетено очень тесно, в почти идеальных пропорциях.

А среди современных писателей я назвала бы Людмилу Улицкую, но у нее я больше люблю рассказы, чем романы.

– Улицкая тоже не пишет про принцев. Не по этому ли принципу вы ее выделяете?

– Я ее выделяю не по отсутствию чего-то, а по наличию. В лучших ее произведениях можно найти всё: и чисто женские проблемы, и социальные, и мировоззренческие.

– Можно ли сказать, что если писатель талантлив, то его проза обязательно будет или женской, или мужской? И где граница, не позволяющая произведению стать «слишком мужским» или «слишком женским»? А нужно ли вообще задумываться о таких границах?

– Талантливый писатель, делая ставку на мысль в произведении, не отказывается ни от мужского, ни от женского в самом себе, то есть от своего природного естества. А если кто-то пожелает отмежеваться от своего пола, говоря о своем творчестве, это бессмысленно. Безусловно, любая проза является мужской или женской. Как говорил господин Журден: «Я и не подозревал, что вот уже более сорока лет говорю прозой».

При этом писателю не вредно поразмышлять: не слишком ли он склонился к своему полу? Или полностью утратил половую идентичность? Потому что оскопленные произведения отражают жизнь лишь на уровне одного полюса (рассудительного либо природного-телесного).

А критикам-литературоведам и вовсе необходимо ознакомиться с курсом «психологического литературоведения» прежде, чем навешивать гендерные ярлыки на писателей.

Лишь читателю можно не задумываться над всякими границами и терминами, а просто интуитивно искать свое – то, что ложится на его душу или трогает разум.

Диалоги в виртуальной гостиной

– писатель Ирина Лазарева • irina_lazareva

Галя, для себя я заказала книгу «Половина любви». Думаю, не прогадала, если, как ты говоришь, книга – первенец. В первой книге всегда самые свежие, самые яркие впечатления. А как ты сама относишься к этому роману?

Г.В. • galina_vr

Ира, не стану перечислять все огрехи, которые я могу видеть с моим нынешним опытом – это для частного профессионального разговора. Но отмечу лишь то, за что я его люблю.

Этот роман писался без всякой оглядки на жанр, а потому он с большой полнотой отражает реалии начала 90-х. Охват слоев жизни тоже колоссальный: бизнес, наука, мелкие предприниматели, и забулдыга там есть – очень удачный образ. И героиня интересная.

Статья Галины Врублевской: «„Лишние люди“ в романах двух Александров»

Я выделю две причины, заставляющие меня запомнить имя автора книги. Первая – чтить творца. Другая прагматичная: через его биографию глубже проникнуть в произведение, и этот момент рассмотрю подробнее.

Каждый из нас знаком с Евгением Онегиным. Еще в школе мы разобрались, почему герой стал «лишним человеком», заскучал, отчего не служил Отечеству. Добавляло ли новых красок при восприятии романа знание имени автора, его биографии? На мой взгляд – самую малость. «Энциклопедию русской жизни» Александра Пушкина можно читать и как безымянное произведение, поскольку в романе дан подробный контекст происходящего.

А теперь представьте, что вам в руки попал роман «Матисс» современного писателя, тоже Александра, но Иличевского. Вы незнакомы с биографией автора, но пытаетесь вникнуть в мотивы поведения его героя: математика, лишенного возможности работать по специальности. Вам даются мельчайшие нюансы движения ума (не души) этого персонажа. Вот как он тоскует:

«Когда Королев тосковал, он старался глубже задумываться. Энергия рассуждения растрачивала тоску». Далее следуют рассуждения о судьбе Родины (с большой буквы) и вывод о том, что «снаружи Родины теперь нет. Зато она есть внутри и давит». В поисках цели существования герой обращается к жизнеописаниям старцев-пустынников, трудам философов и находит истину в изречении: «отказ от себя – погружение в „пропасть абсолютной бедности“ растворит личность в Боге».

Однако растерянный математик, утративший работу, сворачивает с проторенных дорожек поиска смысла жизни. Его не привлекает ни монастырь, ни тибетское уединение, ни стремление оказать помощь, скажем, бездомным людям. Бездомность я сюда приплюсовала умышлено, ибо герой выбирает модную тропу даун-шифтинга, то есть, бросает все и подается в бомжи (даже ключи от квартиры бросает в реку). Готовится к своему походу в нижний мир персонаж основательно, как альпинист. Только покоритель гор тренируется в спортивном зале, лазая по специальным стенкам, а математик Королев берет теплое одеяло, мадеру и сыр и устраивается ночевать в парадном. Автор так и сообщает читателю: «Это была тренировочная ночевка» – идет подготовка к бездомной жизни.