Было солнце лукаво-лучистым
тогда, на пустой остановке, в мороз.
Но светило вполсилы:
не нам, мимо нас, не всерьёз…
Я пятёрок из школы в ту зиму уже не носила…
Было что-то ещё: до зимы, до меня – что-то было.
Одеяло безмолвно озябшую память укрыло,
как укрыло – спустя двадцать лет – уходящую кошку…
Смерти нет —
только прелой листвою следы запорошены.
Смерти нет —
только долгая ночь перед долгой дорогой.
Смерть есть смерть.
Но вокруг посмотреть – любо-дорого…
Что-то будет ещё, после нас. А пока – подоконник,
где другой, непохожий – пузатый и рыжий, как солнце —
кот ворчит одеялу про что-то такое, котовье.
Может, жарко ему; может просто неймётся
от скуки.
Чьи-то руки
кот видит во сне и урчит, еле-еле.
Листопад и дожди. Одеяло в свалявшейся шерсти:
мы фигуры и пешки на клетках его красно-белых,
мы выходим на свет, и уходим – на свет, честь по чести,
выползаем из тьмы – и уходим во тьму тихой сапой.
Мы горим и сгораем;
оно – остается и греет…
Кот, хвостом отмахнувшись, зевает —
и прыгает
на пол.
Ничего невозможно исправить
Удивительной и вечно любимой мадемуазель Э., а также ее подругам, замечательным мадам С., П., и М., посвящается
Ничего невозможно исправить. Штрихами замазки
Не отбелить бумагу, чтоб сызнова чёрным – по белому;
Сколько ни переписывай заново старую сказку,
Всё закончится так, как кончается слово – пробелом,
А вчерашней газетой – искристый кулёк с леденцами.
Вновь седая цыганка гадает прохожим на картах….
Хеппи-энды придумали люди с большими сердцами,
Но вся разница в том, что их раньше находят инфаркты.
Через тысячу книг и вокзалов злой тенью прокравшись,
Ртом беззубым старуха прошепчет тебе на романи:
«Ничего невозможно исправить в газете вчерашней.
Ничего, чаворАлэ!». В разверстой, зияющей ране
Больше жизни и красок, чем в чёрных убористых буквах,
Что испуганно жмутся к листу и друг к другу немножко,
Суетятся, ластятся, мурлычут и тычутся в руку:
«Ничего невозможно исправить… Никак невозможно».
День за днём нам платить и платить за чужие ошибки,
Точно так же, как кто-то безропотно платит за наши.
В переполненной чаше плывёт лупоглазая рыбка
С золотой чешуёй. Кверху брюхом, безжизненно, страшно.
Снежно-белая роза – для чёрной проказливой кошки
Лепестки под портретом роняет беззвучно и горько.
Но с картонки не тянется лапа поддеть их. Ведь больше
Ничего не исправить. И рыбку не выплеснуть в море,
Чтоб она уплыла: от цыганки, старухи с корытом,
Старика и рассказчика – в зёв промысловой вселенной,
Чтобы чёрная кошка над миской склонилась, и сыто
Облизнувшись, зевнула и спать забралась на колени.
Знают кошки, собаки и дети, что Радуги нету:
Взрослым вечно охота пилюлю послаще и сказку.
Только белая роза печально стоит под портретом,
Неизвестно откуда и как угодившая в вазу…
Галина Батраченко
