Галина Ширяева – Девочка из легенды (страница 48)

Драться не умеет, а сама петушится — в парту вцепилась и губы сжала! Ну что с ней поделаешь? Тогда я взял карандаш, обмакнул его тупым концом в чернила и провел на парте жирную черту — как раз посредине.

— Вот. Это твоя половина, а это моя, и ты на мою сторону своими тетрадками и книжками забираться не смей.

Она посмотрела, ничего не сказала, только карандаш у меня из рук взяла и черту, немного подправила, чтобы ровнее была. И опять за свою «Географию» принялась.

Тут начали ребята сходиться, стали шуметь. Вижу: она учебник закрыла и вздохнула. Пришел Димка Тимошин, покосился на Нинку, тоже вздохнул и пошел садиться на бывшее Нинкино место.

А на уроке географии Нинка двойку получила. Ни словечка Татьяне Николаевне не ответила! Все в классе сразу зашептались, заудивлялись. А Нинка села за парту и к стенке отвернулась. Вижу: косички у нее на спине прыгают. Сами собой прыгают. Ревет, значит. Так до перемены просидела, а на перемене я ее ехидно спрашиваю:

— Что, отличница?

Она повернулась ко мне, глаза злые, да вдруг как размахнется, да как цапнет меня за щеку! Не ударила, а именно цапнула. Наверно, на моей щеке все ее когти отпечатались.

Я же говорил, что она по-настоящему драться не умеет!

А на следующий день после уроков подзывает меня к себе Тоська Пушкарева — наш редактор. Подзывает она меня и таинственным шепотом сообщает, что завтра по плану полагается выпустить новый номер стенной газеты, а с отделом «Сатира и юмор» полный провал, потому что Валерик Кругликов, на которого хотели за двойку по истории карикатуру нарисовать, сегодня эту двойку исправил.

Я насторожился.

— А что? — спрашиваю. — Причем тут я?

Тоська еще таинственнее шепчет:

— А ты видел, как вчера Пестрикова двойку по географии получила?

— Конечно!

— Отличница, и вдруг двойка! Это же для карикатуры сюжет! Нарисуешь, Сережа, а?

Я чуть не подскочил. Мне на Нинку Пестрикову карикатуру рисовать! Вот уж теперь-то я ей отомщу! Но сам вида не показываю, что обрадовался, и говорю:

— С какой стати я буду рисовать? У вас редколлегия есть, художник свой есть.

Тоська даже руками всплеснула.

— Ну, не может же Пестрикова сама на себя карикатуру рисовать!

— Ладно, — отвечаю, — попробую, — а сам удерживаюсь, чтобы не заплясать. — Давайте газету.

Но оказалось, что газету взяла с собой Нинка Пестрикова — заголовок раскрашивать, и идти за газетой нужно к Пестриковой домой. Идти к Нинке мне не очень хотелось. Но не упускать же из-за этого такой подходящий случай — когда это еще придется на Пестрикову карикатуру рисовать! И я пошел. Нинка еще ничего про карикатуру не знала. Значит, мне предстояло ей эту приятную новость сообщить.

Открыла мне Нинка дверь и минуты три, уставившись на меня, стояла на пороге. Наверно, думала, впускать меня или нет. А когда узнала, зачем я пришел, то так раскрыла глаза, что они стали по размерам почти такие же, как стекла в ее очках.

Я думал, что она обязательно злиться будет, а она ни капельки не разозлилась! Мне даже обидно стало.

Провела она меня в комнату, достала из шкафа большой лист бумаги, свернутый в трубку — стенгазету, — и говорит почему-то шепотом:

— Ты подожди минут десять. Я сейчас заголовок раскрашу.

— Ладно, крась.

Она как зашипит:

— Тс-с-с-с, — и глазами в угол комнаты показывает (а там детская кроватка с кружевными занавесками стоит). — Тише! Не видишь: спит!

— Кто? — спрашиваю я ее тоже шепотом.

— Сестра. Ирина.

Я заглянул в кроватку. Какая же это сестра! Сестра — слово солидное, а тут выглядывает из-под одеяла маленькая, совсем как у куклы, голова в чепчике, нос-пипочка торчит да соска-пустышка с розовым кольцом. Спит, значит, эта самая сестра Ирина, сопит и во сне тихонько соску посасывает.

Раскрасила Нинка заголовок, газету опять в трубку свернула, на меня как-то так виновато посмотрела и говорит:

— Сережа, ведь тебе все равно где рисовать — дома или здесь. У нас даже лучше, тебе никто мешать не будет — дома, кроме нас с Ириной, никого нет. Может быть, ты посидишь здесь, порисуешь, а я за это время за молоком сбегаю. Я быстро, — и тут она, наверно, испугалась, что я не соглашусь, и затараторила: — Да ты не беспокойся, она не проснется. А если проснется, ты погремушкой погреми или поговори с ней. Она любит, когда с ней разговаривают.

Вот еще! Буду я погремушками греметь!

А Нинка вдруг так жалобно-жалобно говорит (я даже подумал, что она сейчас расплачется):

— У нас мама заболела. Третий день в больнице лежит. Утром у нас тетя Маша, наша соседка, сидит, а днем тетя Катя приходит. Да вот что-то сегодня тетя Катя долго не идет, наверно, на работе задержалась… Ирина проснется, а кормить ее нечем…

— Ладно. Иди. Только быстро.

Нинка на себя пальто натянула и убежала.

Остался я один. То есть не один, а с этой самой сестрой Ириной.

Расстелил я газету на столе и в нижнем углу под словами «Сатира и юмор» начал на Нинку карикатуру рисовать. Я еще по дороге придумал нарисовать Нинку рядом с большой двойкой. Двойка улыбается и с Нинкой здоровается за руку.

Сначала нарисовал я двойку. Приделал ей руки, ноги, мордочку с длинным носом ей подрисовал, потом хотел за Нинку приняться. Вдруг слышу:

— Ап-чхи!

Чихнул кто-то в комнате, тоненько, тихо, как котенок. Поднял я голову и обомлел. Лежит эта самая сестра Ирина, не спит, в потолок глазами уставилась и ресницами хлопает. А соски во рту нет. Неужели проглотила? Подскочил я к кроватке, а Ирина, как только мою физиономию увидала, вдруг вся покраснела, сморщилась да как даст реву! Я скорее схватился за погремушку и стал ею перед носом у Ирины громыхать, а она еще сильнее закатилась.

— Да не реви ты, — говорю я ей. — Я же ведь не людоед. И не баба-яга. Честное слово! Я же тебя не съем.

А она не слушает и по-прежнему кричит.

Если бы еще она мальчишкой была, а то ведь с девчонкой разве когда договоришься!

Тут я увидел, что на подушке соска лежит. Ирина ее не проглотила, а выронила, когда чихнула. Схватил я соску и давай ее сестре Ирине в рот запихивать. А она вдруг вместо соски мой указательный палец губами ухватила… и сразу замолчала. Замолчала и опять на потолок уставилась.

— Ирина! Послушай-ка, Ирина, — пытаюсь я ее убедить, — это же не конфета и даже не соска. Это же палец. Он же невкусный. Никто никогда пальцев не кушает.

А она на меня никакого внимания не обращает. Лежит, молчит, сосет мой палец и довольна. Ну, что ты с ней будешь делать?

Тут вдруг открывается дверь и входит в комнату дяденька. Высокий, в кепке, в пальто. И очень чем-то на Нинку похожий. Глаза такие же, как у нее. Только очков нет.

Посмотрел он на меня, потом по сторонам посмотрел и спрашивает:

— А где же Ниночка?

Я ответил, что Ниночка за молоком побежала.

— А Ира что? Спит?

И вижу: он прямо к кроватке направляется. Я скорее свой палец у Ирины отнял, и только я его отнял, как она опять в рев ударилась.

Дяденька, как был — в пальто и кепке, — подошел к кроватке, взял Ирину на руки и стал эту вредную девчонку уговаривать:

— Ну, не плачь, не плачь, доченька! Животик болит? Или кушать хочешь? Сейчас наша Нина придет, молочка принесет. Не плачь. Это же я — папа.

Я ему говорю:

— Вы ее не уговаривайте. Я ее уже уговаривал. На нее уговоры не действуют.

Тогда этот Иринин папа стал с Ириной на руках по комнате бегать. Бегает из одного угла в другой и поет:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю.

Так он минут пять бегал. Потом сел на диван, из-под кепки у него пот ручьями льется.

Потом мы перед ней и по-собачьи лаяли, и по-кошачьи мяукали, и квакали, и даже рычали, как тигры, — ничего не помогло.

Кричала Ирина до тех пор, пока Нинка не пришла. Надела Нинка на горлышко бутылочки с молоком соску и стала сестру Ирину из этой бутылочки кормить. Ирина сразу замолчала — значит, есть очень хотела.

Нинкин отец пальто и кепку снял, пот со лба вытер и говорит: