Галина Ширяева – Девочка из легенды (страница 13)
Литочка держала паренька за кончик рукава и, прищурив глаза, говорила:
— Мне бы очень-очень-очень хотелось, Юрочка…
— Юрка! — крикнул кто-то с другого конца коридора. — Ты же не все реактивы приготовил, а сейчас звонок будет!
Юрка-Юрочка ринулся в конец коридора, к химическому кабинету, так и не дослушав Литочку.
Литочка тряхнула презрительно завиточками и пошла в класс.
Вместо розовой тетрадки, из которой Валя вырвал страницу, у нее была теперь голубая, и Марка уже переписала на первую страничку нового Литочкиного «альбома» стишок про летящего над спящей Литочкой ангела.
Дом, в котором живут Валя и Валька, стоит на самой окраине города, на одном из холмов, придвинувшихся к городу с востока.
В комнате у Сениных два окна.
Выглянешь в первое — увидишь и башенки консерватории, и универмаг. А выглянешь во второе — увидишь самое замечательное и чудесное. Увидишь Волгу.
Сейчас она разлилась, подобралась к набережной, и на месте затопленного ею Зеленого острова торчат из воды верхушки деревьев.
Когда вода сойдет, деревья долгое время простоят с двухцветной листвой: вершины потемневшие, огрубевшие от солнца и ветра, а нижние ветки, бывшие под водой, покрыты нежными, светлыми, чисто умытыми листочками.
Одна лишь Волга пока все еще дышала холодом, а все остальное: и весенняя влажная земля, и зеленеющая листва деревьев, и квартиры с настежь распахнутыми окнами, и сами люди — все насквозь пропиталось солнцем.
Валька сегодня в первый раз в этом году надела летнее платье — светло-голубое, с зелеными весенними листочками на подоле и на рукавчиках.
За время болезни Валька похудела, остренький подбородок ее еще больше заострился, и лицо еще больше стало похоже на треугольничек.
Сегодня вечером она уедет: ее отправляют в деревню на все лето.
Уезжать Вальке не хотелось. Утром она даже поплакала немножко. А сейчас грустно бродила по квартире с огромным куском пирога в руке, который ей надлежало съесть по строгому Вовкиному приказу.
И все время натыкалась на Валю в тех местах, где с ним можно было встретиться, — на кухне и в коридоре.
Валя смотрел на нее жалобными глазами, словно ждал, что она сейчас отломит и даст ему кусочек пирога.
Но каждый раз, когда Валька и в самом деле собиралась предложить ему попробовать пирога, жалобное выражение Валиных глаз сменялось на испуганное, и он быстро ретировался в свою комнату. Он никак не решался начать с Валькой разговор.
А поговорить нужно. Надо же сказать ей о том, что приходится ему сейчас пересматривать свое мнение о самом себе…
Это она, Валька, не ведая того, надоумила его это сделать.
А еще собирался Валя попросить Вальку, чтобы считала она его своим другом. Собирался-собирался, да так и не собрался — Валька пирог съела и куда-то ушла.
Валя подождал ее немного, не дождался и пошел разыскивать.
Вышел на улицу, завернул за угол дома. Зимой здесь, за домом, на крутом бугре, торчали из-под снега жалкие тоненькие прутики. А сейчас они зеленеют ярко и пышно.
Сирень!.. Только еще не распустилась. Маленькие беловатые бутончики похожи на крошечные ладошки, крепко сжатые в кулачки.
Веточек с бутончиками много-много. Можно нарвать целый букет. И поставить его в кухне на подоконнике.
Чтобы Валька увидела.
Валя сломал одну веточку, потянулся за другой, но вдруг кто-то налетел на него сзади и больно ударил кулаком по спине.
Валя быстро обернулся, но рассердиться не успел — Валька!
Валька вырвала у него из рук сорванную веточку.
— Не распустилась ведь еще, а ты рвешь!
Она отшвырнула веточку сирени далеко в сторону, повернулась и пошла к дому.
Ну вот! Поссорились!
Но Валька вдруг остановилась, обернулась и, прикрыв глаза от солнца ладонью, стала смотреть на Валю.
Ждет!
Тень от ладони падала на Валькино лицо, и нельзя было определить издали, здорово она сердится или нет. Валя, чтобы поскорее увидеть ее лицо, заспешил, заторопился.
Валька стояла и смотрела, как он, время от времени, поправляя на носу очки и тревожно всматриваясь в ее лицо, торопится к ней. И ей хотелось рассмеяться.
Но Валька не смеялась. И даже улыбку берегла.
Вот подойдет он поближе, тогда она и улыбнется…
Девочка из легенды
Брат и сестра
Дождь все не кончался. Звенящие струи, всю дорогу хлеставшие Дину по спине, размыли крутую глинистую тропинку, и девочка шагала по щиколотку в густой, шоколадного цвета грязи. Грязь была мягкая и теплая. Здесь, на Соколиной горе, прокаленной солнцем, она всегда была такой. В нее приятно проваливаться босыми ногами.
Надо было бы, прежде чем спуститься с горы, смыть грязь в мутном ливневом ручье, но Дина этого делать не стала, все равно на ее грязные ноги никто не обратит внимания. Когда смотрят на Дину, то прежде всего смотрят на ее глаза. Спрячешь глаза за ресницами — смотрят на ресницы. Прикроешь ресницы ладонью — смотрят на Динины волосы. «Вот это глаза! Вот это ресницы! Вот это волосы!»
Скользкая тропинка вывела ее к деревянным домам, на знакомую с детства окраинную улицу.
По улице от Соколиной горы несся поток дождевой воды. На углу, свернув к Волге, он, как всегда, захватил часть тротуара, и мальчишки-бизнесмены с соседних дворов, перекинув через поток мостик — несколько сколоченных вместе досок, — требовали с прохожих уплаты трехкопеечной пошлины.
Дина перешла улицу прямо через поток, даже побултыхалась в воде немного, смывая грязь с ног, — назло «бизнесменам» и на зависть какой-то девчонке с зонтиком и в ботинках с калошами, у которой не было трех копеек и которая изо всех сил ругала мальчишек, называя их почему-то контрабандистами.
— Э! — грозно крикнул Дине один из «контрабандистов».
«Э!» могло означать только угрозу. Дина обернулась.
Мальчишка узнал ее, смутился, даже покраснел, а товарищи стали сердито пихать его кулаками в спину: знай, кому грозишь! Все мальчишки на их улице, в особенности те, что поменьше, относились к Дине с уважением: знали, что она сестра Андрея.
Мальчишки были младше ее — им было лет по двенадцати. С такими можно в случае необходимости справиться и без помощи Андрея. Но в это время девчонка с зонтиком сумела проскочить по доскам, не уплатив пошлины. Мальчишки ринулись за ней, позабыв про Дину.
Дина постояла немного под дождем у калитки своего дома, ожидая результатов битвы, готовясь прийти на помощь калошам и зонтику. Но зонтик справился сам.
Тогда Дина распахнула калитку и вошла во двор. Здесь было пусто и тихо. Окна и на первом, и на втором этажах были закрыты: косые струи били прямо в стекла. Только дождь нарушал непривычную тишину во дворе, да водосточная труба сердито гудела, выплескивая на землю плотную струю ржавой воды.
Двор, отгороженный от улицы двухэтажным каменным домом, был большой, заросший зеленью, похожий на сад.
Правда, росли здесь только одни клены; клены до крыши дома, клены до плеча Дине, клены до пояса, клены до колен. За сараем был целый кленовый лес ростом в несколько сантиметров.
Удобная лестница с перилами вела на чердак. Там было душно и сумрачно, ноги тонули в толстом слое пыли. По углам — паутиновые сети, тоже обросшие пылью. Но зато отсюда в маленькое слуховое оконце можно видеть за крышами соседних домов Волгу.
Сосед Алексей Николаевич, терапевт из районной поликлиники, уверял всех, что из этого окошка в военные ночи было видно зарево далекого боя.
Конечно, это была неправда! Линия фронта проходила далеко от города, и никакого зарева нельзя было увидеть с чердака их дома, но никто не спорил с Алексеем Николаевичем и никто не доказывал ему, что в те ночи горели где-то недалеко на волжском берегу цистерны с нефтью, подожженные немецкой бомбой-зажигалкой.
Никто не спорил. Все соглашались. Первыми в это поверили дети, и их не разуверяли.
Пусть так. Пусть это был бой. И пусть его зарево действительно было видно из чердачного окна их дома. Из того самого слухового окошка, из которого сегодня утром маленький Валерка Иванов дразнил мальчишек с соседнего двора. Тот самый Валерка, который отчаянно картавил и, чтобы лишний раз не спотыкаться о злополучное «р», называл мать Дины и Андрея не тетей Шурой — так звали ее все ребятишки во дворе, — а тетей Сашей. Но зато, когда он говорил «тетя Саша», то всегда добавлял еще и ее фамилию. То ли извинялся за «тетю Сашу», то ли для того, чтобы всем было ясно, какую именно Сашу он имеет в виду. Дина с Андреем иногда, подшучивая над матерью, называли ее тоже по-валеркиному: «Тетя Саша Чижикова проснулась! Доброе утро, Саша Чижикова!»
Старый клен у крыльца — самый старый и самый высокий — хлестнул Дину по лицу мокрой веткой, когда она проходила мимо. Клен разбух от воды, обвис отяжелевшими ветками, и Дина весело подумала о том, как после дождя заманит под этот клен Андрея и тряхнет ветку.
Она надеялась, что Андрея дома нет: он еще с утра собирался к Игорю, однокласснику. Но оказалось, что дверь квартиры приоткрыта, значит, Андрей дома. Дина вздохнула и стала подниматься по лестнице.
Тоненько, как гитарная струна, запела стоящая под лестницей пила, когда Дина ступила на рассохшиеся ступеньки. Пила умела петь по-разному. Она умела радоваться: «трень-брень, трень-брень», — когда по лестнице бежали, подпрыгивая на каждой ступеньке. Она умела грустить, если по лестнице поднимались медленно и тяжело. Несколько раз пилу уносили в сарай, но Дина каждый раз потихоньку приносила ее назад, под лестницу. Без нее было скучно.