Галина Салийчук – Цыганок (страница 2)
Может быть, именно тогда всё и началось: путь, судьба…
Он с трудом поднялся на локтях. Комната медленно обретала очертания.
Он не знал, где находится – в теперешнем времени или там, где пламя костра отражалось в глазах бабы Магды.
В висках стучало, но где-то глубоко внутри что-то отзывалось – зов, шёпот, обещание.
И тогда он понял: Магда его не отпустила.
Даже смерть – если она рядом – не посмеет без её разрешения.
– Наконец ты очнулся… Не пугайся, малыш, – услышал он тихий, но бодрый голос.
Он попытался приподняться, но тело не слушалось.
– Я твоя старшая сестра. Вера. Меня послала к тебе баба Магда, – женщина улыбнулась. – Она сказала, чтобы я тебя вылечила. У тебя тиф.
Она говорила быстро, словно боялась, что кто-то перебьёт.
– Я нашла тебя в бреду. Ты едва дышал. Думала, не успела… А Магда ведь сказала: “Выживет. Не его время уходить”. Но я всё равно испугалась.
Она возилась у очага, что-то помешивая, потом снова повернулась к нему:
– Баба Магда сказала, что ты убежал от бабушки из Польши. Это правда?
А ещё сказала, что жил ты там хорошо, даже слишком. Только почему-то вернулся худой, как тростинка.
Хотя… если идти полгода – неудивительно.
Ты где спал? Что ел?
Цыганок долго молчал. Он пытался вспомнить – деревни, людей, костры, лица…
Но память была, как зеркало, покрытое паром.
– Я не помню, – сказал он наконец.
И это действительно было правдой.
Вера кивнула, будто именно этого и ждала.
– Не помнишь – и не надо. Главное, что дошёл.
Баба Магда сказала: дорога сама приведёт туда, куда нужно.
Она поправила на нём одеяло, тихо дунула в чашу, где тлел дымящийся отвар.
– Пей. Это горько, но поможет. А потом расскажешь – всё, что вспомнишь.
Цыганок сделал глоток.
Жидкость обожгла горло, и на миг всё вокруг растворилось – комната, лампа, голос Веры.
И где-то далеко, будто сквозь туман, он услышал знакомое ворчание:
– Ну что, дитя дороги, дошёл-таки… Я ж тебе говорила – выживешь.
Утром он проснулся впервые без боли. Воздух был свежий, прозрачный, солнце играло на стенах.
Он встал, накинул старый пиджак и, пошатываясь, вышел во двор.
Солнце било в глаза, мир казался новым, чистым, как после грозы.
Он думал, что теперь у него есть родной человек. Семья.
Он хотел рассказать Вере, как ему снилась дорога и как баба Магда звала по имени.
Но в доме было тихо.
Слишком тихо.
Вера лежала на кровати – неподвижная, светлая, будто уснувшая.
На губах застыла улыбка, а в воздухе ещё витал запах трав и свежего отвара.
Цыганок стоял долго, не веря, пока не понял: она забрала его болезнь.
Отдала ему жизнь – как когда-то баба Магда отдала ему судьбу.
Он вышел во двор и поднял лицо к солнцу.
Где-то вдалеке крикнула птица, и ветер донёс еле слышный шёпот:
– Дорога твоя продолжается, дитя. Теперь иди сам.
Глава вторая. Армия
Поезд гудел протяжно, словно звал всех, кто когда-то остался без дома.
Виктор ехал и ощущал странное, почти детское счастье.
Первый раз за долгие годы он спал на чистой постели – ровной, мягкой, без запаха сырости и соломы.
До этого он жил один, в старом покосившемся доме на окраине деревни.
Дом стоял наклонённый, будто уставший старик, который всё никак не решается упасть.
Зимой в щели свистел ветер, весной крыша текла, а летом по стенам ползла мята и дикая крапива.
Кровать скрипела при каждом движении, матрас, набитый сухой прошлогодней соломой, кололся и шуршал, словно спорил с хозяином о праве на покой.
По ночам мыши возились под полом, а капли дождя тихо падали в жестяное ведро – по одной, с редкой настойчивостью.
Для кого-то всё это – мелочь.
Но для Виктора, мальчишки, привыкшего спать на земле, под небом или под дырявой крышей, эта постель в вагоне казалась роскошью.
Он чувствовал себя человеком, которому наконец позволили отдохнуть – не потому, что заслужил, а просто потому, что мир вдруг перестал быть враждебным.
Он лежал на верхней полке и слушал стук колёс.
«Тук-тук… тук-тук…» – будто сердце шептало:
За окном тянулась осенняя равнина – поля, серые деревни, редкие лески. Всё казалось новым и в то же время знакомым, как сон, который уже снился когда-то давно.
Под этот ритм Виктор вспоминал.
Как после смерти Веры приехали люди из табора – молча, без песен, с усталыми лицами. Помогли с похоронами.
Звали с собой:
– Пойдём, Витенька, табор – он как мать. Вернём тебя к жизни.
Но он отказался.
Стоял у свежего холма, где спала его сестра, и чувствовал, как мир снова сужается до одного дыхания – своего.
Табор простоял возле деревни несколько дней.