любимою игрушкой, и признанью
такому рад, и вовсе не стыжусь
отдаться их невинному дыханью.
…За то, что разлетаясь, раздаю
себя земле, пусть гол и неухожен
останусь. Да за то, что в честь мою
зовёте вы беспомощного «Божий…»
Снова с дождём
Он уместен, прохладен, чист.
Я вторгаюсь в его пространство.
Он считает, что мы – о разном
и, не глядя, мне в зонт стучит,
не жалеет моих идей,
туфель новых, натёрших ноги.
Может, он потому жестокий,
что и сам проходил весь день?
С ним промокну – пускай насквозь,
раз нам вместе идти так долго,
и плевать мне на форму чёлки,
раз нам встретиться довелось.
Но упорен холодный труд,
долог, скучен, природе нужен.
И ему – глубоко по луже,
если туфли мне вечно трут.
Он не хочет моих присяг,
не простит – мол, бывает всяко…
Он считает, что я иссякла.
Нет… Он сам без меня иссяк.
За надеждой
А рябины моют в лужах ноги,
и густеет грязи тёмной каша.
Но земля вечерняя, о боги,
не грустна – наивна и бесстрашна.
Не набухли почки – подождите,
будет всё чудеснее, чем прежде.
И деревья тянут руки-нити
в небо, словно люди, за надеждой.
Не до звёзд… Но будто бы свеченье
где-то между туч и крышей мира.
Нет земли прекраснее вечерней,
если ты саму себя простила,
и народу в храме было мало,
и ты вышла, зонт не открывая,
и с любимой музыкой совпала
тишины мелодия живая,
и невольно попадая в ноты,
повторяя шёпот у престола,
вторила в согласии с природой:
«Господи, скажи мне только слово».
О будущей весне
Какие там стихи о будущей весне…
Чем стану я дышать в загаданном апреле?
Быть может, утеку, как надоевший снег,
цепляясь за стволы безмолвных чёрных елей.
А может, повезёт, и все-таки прорвусь,
как новый клейкий лист из криворукой ветки,
и солнца тихий луч меня коснётся – пусть
на краткий только миг, нечаянной пометкой.
А может, я очнусь от запаха земли —
тревожно заскрипят мои больные корни.
По жилам потечёт древнейшая, как мир,
та сила, что из тьмы на свет живое гонит.
А может, разольюсь – границы позабыв,
покинув берега, разбив зеркальный панцирь,
прогнившие мостки вскрывая, как нарыв, 
