Галина Липатова – Удача близнецов (страница 62)
Вспоминая теперь то веселое время и особенно любовные утехи, Джулио вдруг поймал себя на том, что хоть ему и приятны эти воспоминания, но томления плоти не вызывают. То есть, конечно, в паху немножко жмет и сладко ноет, но не больше того. Если бы рядом были приятели, было бы куда сложнее, особенно при Алессандро, который так и норовил его пощупать за задницу и искренне удивился, узнав, что паладинам с мужчинами тоже нельзя. И, похоже, что и не поверил. Решил, что Джулио просто ломается. Лидия тоже считала, что Джулио слишком зажат, и что паладинам можно, если без проникновения, она такое слыхала. «Не может же быть, что совсем нельзя, этак и помереть можно», – сказала она, предлагая поласкаться языком и руками. По правде говоря, сам Джулио тоже слыхал, будто так можно, но проверять боялся. Соблазн был очень велик, потому он всю неделю, что провел дома, молился с вечера до двух часов ночи. И от этого уже порядком устал, так что отец очень вовремя и очень правильно придумал насчет поместья во Фриульи. Видно, понял, что Джулио несладко приходится.
Нет, приятели были вполне хорошими людьми, конечно, они искренне любили его не за постельные утехи, и объединяло их всех не только это, но и старая дружба. Джулио не сомневался, что ради него они сделают что угодно, но… но они – настоящие пекоринцы, и некоторые вещи понять им очень сложно. Как и самому Джулио когда-то. Недаром жители Пекорино очень редко становятся посвященными Девы. Все паладины Пекоринской Канцелярии родом из других мест. Энрике говорил, что в Салабрии почти то же самое, но все-таки не настолько. А сальмиец Рикардо удивлялся, почему это его соотечественники имеют славу любвеобильных и легкомысленных, когда пекоринцы им сто очков вперед дать могут в этом деле.
Джулио подумал еще о том, что, пожалуй, и правда станет храмовником, как говорил отцу. Не то чтобы он имел к этому какое-то особое призвание, просто… просто не видел для себя другого пути. Суровая дисциплина, строгий устав, регулярные молитвенные практики ему не особо нравились, но отлично помогали противостоять соблазнам и бороться с томлением плоти, так что сейчас Джулио, можно сказать, и так этому всему следовал. А храмовником быть все-таки почетно, храмовники считались элитой Корпуса, храмовник – это круче, чем даже придворный паладин. А еще где-то в глубине души Джулио всё еще хотел всем доказать, что он способен на многое, и если он сделается храмовником, то все окончательно убедятся, что Джулио Пекорини не баран и не бездарь, и станут его уважать.
Тут юноша поймал себя на тщеславии и гордыне, вздохнул, сунул руку в карман, нащупал четки и принялся молиться, каясь в этих грехах. Подумал мельком: «И вот так всю жизнь… Точно надо стать храмовником, раз всё равно постоянно молиться приходится».
Через час он наконец миновал гряду холмов, сквозь которую была пробита дорога, и оказался в самом Фриульи. Эти места, хоть и считались в Пекорино глушью, ему нравились. У семейства Пекорини здесь были отличные охотничьи угодья. Болота во Фриульи перемежались невысокими плоскими взгорками, на которых рос густой смешанный лес. На болотах водилось много птицы, а в лесах – всякого зверья. Местные жители занимались в основном мелким ремеслом, копали торф и серо-голубую глину, выращивали ягоды, разводили пчел и делали всякую деревянную посуду. Фриульские бочки отлично годились для выдержки пекоринского бренди и для хранения пекоринского темного пива. И местного самогона из клюквы, голубики и брусники тоже. Джулио, подумав о самогоне, вдруг почувствовал острое желание надраться. Как следует надраться. А что. В этом поместье никого постороннего нет… натворить по пьяни дел Джулио вряд ли сможет – просто нечего там творить, особенно если запереться где-нибудь в погребе или в амбаре каком-нибудь. Чем дольше юноша об этом думал, тем соблазнительней казалась ему эта идея. Он всю неделю до этого пребывал в напряжении, нервничал и боялся не устоять перед искушениями. Ничего странного, что он так устал! Да и до того он тоже не делал себе поблажек… К тому же надо самому для себя отпраздновать наконец переход из кадетов в младшие паладины, так отчего бы и не надраться? И потом… недаром же о храмовниках говорят, что они любят иной раз крепко выпить. Ну еще бы, при такой-то суровой дисциплине надо же как-то расслабляться. И Джулио отметил себе, что обязательно проверит погребок в своем поместье.
Село Кампосампьери было довольно большим, раскинулось по трем взгоркам, разделенных болотами, и по сути состояло из трех хуторов, расположенных почти равносторонним треугольником. Поместье, которое получил в сервитут Джулио, лежало примерно в центре этого треугольника, занимая самый широкий из окрестных взгорков. Пару раз он там уже бывал, когда по осени ездил туда охотиться с братом Джованни, так что дорогу помнил.
Само поместье было большим и ухоженным, а вот усадьба представляла собой обычный дом с кирпичным первым этажом и деревянным вторым, с односкатной черепичной крышей и узкими окошками с решетчатыми рамами и слегка мутными от старости стеклами. Впрочем, как вспоминалось юноше, внутри там было довольно уютно, хоть и просто. Конечно, в глазах знатного пекоринца эта усадьба ничем не отличалась от селянского дома, но Джулио в Корпусе уже привык обходиться малым, и по сравнению с кроватью и тумбочкой в казарменной спальне целая усадьба – это было очень даже замечательно.
Джулио никем не замеченным проехал открытые ворота, поднялся по кирпичной дорожке на невысокий плоский взгорок и направился к дому. Вдоль дорожки росла жимолость, усыпанная сизо-синими длинными ягодами, за ней виднелись фруктовые деревья, где-то вдалеке звякали колокольчиками козы и глухо мычали коровы, и слегка пованивало нечищеным птичником.
Люди попались только уже на мощеной кирпичом площадке перед самым домом: пожилой мужик в коричневом домотканом кафтане и в очках пересчитывал на большой тачке бочонки, что-то помечая на вощеной дощечке, а молодой поселянин в кожаном жилете с зеленой вышивкой, штанах до колен, полосатых чулках и деревянных сабо снимал посчитанные бочонки и относил в боковую пристройку. Над бочонками вились пчелы, и во дворе сильно пахло медом.
Завидев юношу, мужик в кафтане на мгновение замер, разглядывая его, потом снял шляпу из рогожной соломки и поклонился:
– День добрый, сеньор Джулио! Его светлость уж нам сообщил, что поместье теперь вам передано, и что вы скоро приедете, да мы вас так рано не ждали, потому пока и не готовились к вашему приезду. Позвольте представиться – Люпо Молинари, управляющий. А это Лоренцо, мой сын.
Поселянин в жилетке тоже поклонился, придерживая под мышками бочонки.
– Очень приятно, почтенные, – Джулио приподнял шляпу. – А что касается моего нежданного появления… То ничего страшного, мне ничего особо и не нужно, разве что перекусить с дороги.
– Само собой, сеньор, само собой. Вы, надо сказать, прямо к обеду поспели, Ваноцца как раз готовит. Лоренцо, бочонки сам досчитай да и снеси в кладовую, и дощечку с записью там положи. Завтра укупоривать будем. Как досчитаешь, конем сеньора займешься. А вы, сеньор, коня-то оставьте тут, вон к столбику привяжите, Лоренцо его обиходит как следует, он с лошадьми хорошо обращаться умеет.
Джулио так и сделал, снял с седла сумку и за управляющим пошел в дом. Внутри было всё, как он и помнил: в прихожей и коридоре пол из керамической плитки, в комнатах – деревянный, навощенный, мебель простая, без мягких спинок и сидений, просто с подушками и козьими шкурами. В гостиной на стенах оленьи и косульи рога, на вепревой шкуре висят три охотничьих самопала – два ингарийских и один гномий, к камину придвинуто большое кресло с подушками и шкурами. Кроме гостиной на первом этаже были еще столовая и небольшая комната с письменным столом и книжным шкафом, которыми давно уже никто не пользовался, и это было видно, хотя тут явно часто прибирали. На втором – три спальни, и Джулио себе выбрал ту же, что и в прошлый раз, когда он здесь был. Там он и оставил сумку, снял кафтан и шляпу.
– Лучшую спальню выбрали, сеньор, окном на восход, – улыбнулся управляющий. – Ваноцца как с обедом закончит, постель принесет и прочее белье, а к вечеру мыльню протопим. Вы уж простите, но слуг тут мало, собственно, мы с Ваноццой и Лоренцо только. И то Лоренцо в село уходит на ночь. Ну еще работники есть, на пасеке, в саду, на огородах работают.
– Мне слуги и не особенно нужны, я в Корпусе привык обходиться. У нас там на пятерых один слуга, сапоги и одежду чистит, еще уборщики есть, конюхи и прачки. И всё.
– Сапоги, одежду и коня вам Лоренцо будет чистить, а стирку отсюда мы в село носим, там у старостихи новинка появилась – механическая прачка. Чудо что за приспособление, сеньор! Бочка железная, в ней хитрым образом палки-колотушки, снизу дырка с пробкой, сверху крышка, колесо приделано, кое ногами крутить надо. И два валика, сквозь которые белье протаскивается и отжимается. Наши бабы нарадоваться не могут, теперь-то спину гнуть не надо, знай себе сиди на стульчике да колесо ногами крути, заодно рукодельем каким заниматься можно или, как священникова дочка, книжку читать. Правда, грохочет эта бочка здорово, ну да оно всё лучше, чем над корытом гнуться.