Галина Липатова – Удача близнецов (страница 40)

– Она – Сальваро, – Оливио усмехнулся. – Кузина королевских детей, между прочим. И она – потомок братьев Фарталлео, как и все Сальваро. Для Вальяверде большая честь – брак с такой девушкой. Даже герцоги Салина не могут похвастаться родством со всеми тремя Фарталлео, они только от Рубесто происходят, как и мы. И потом, у нее две тысячи эскудо одних только активов. Это больше, чем может предложить Торрино. И уж совершенно точно ваши дядюшки и тетушки не найдут в этих деньгах ничего предосудительного.

Как только донья Кларисса услышала такую огромную сумму, у нее тут же включилась прагматичная банкирская жилка:

– А что граф Сальваро хочет от нас взамен? Не может быть, чтоб не хотел ничего.

Оливио пожал плечами:

– Полагаю, он рассчитывает на верность Вальяверде Короне и поддержку со стороны Джамино в совете донов Плайясоль и в парламенте. И к тому же, учитывая, в чем оказался замешан папаша, я считаю, что граф Сальваро оказывает нам высочайшее доверие, предлагая такой союз.

Взволнованная донья Кларисса даже со стула вскочила и принялась ходить по кабинету, нервно пыхая палочкой. Оливио прекрасно понимал, какие мысли крутятся в ее голове. С одной стороны, понятно, что за такой союз Сальваро потребуют безоговорочной верности и поддержки… даже если придется пойти против плайясольских донов и герцога Салины. А пойти рано или поздно придется, тут даже гадать не нужно. С другой стороны – родство с Сальваро и королем, и две тысячи эскудо активов… А с третьей – как к этому отнесутся плайясольские доны, тоже попробуй предугадай… Для них предпочтительней Торрино, даже с учетом сомнительного происхождения денег. Оливио даже посочувствовал мачехе – такой нелегкий выбор.

Родство с Сальваро перевесило всё остальное.

Мачеха села за стол и сказала:

– Хорошо. Ладно. Сам понимаешь – от такого предложения отказаться не то чтоб нельзя… но крайне нежелательно. Не хотелось бы ссориться с Сальваро… И ты прав – эти деньги действительно честные. Что до самой невесты… Она хоть не уродина, не калека?

– М-м-м, не знаю, – честно признался Оливио. – Впрочем, все Сальваро красивы, не думаю, что Теа Фелипа исключение. Я спрашивал у Робертино, он сказал – Теа очень милая. Думаю, если бы она была калекой, он бы не стал это скрывать.

– Может, и стал бы, если бы ему отец велел. Впрочем, с такими деньгами она будет красавицей даже если у нее горб и кривые ноги. Магия иллюзий, говорят, и не такое может скрыть… вопрос лишь в цене, – цинично отозвалась мачеха. Оливио тут же почувствовал, что цинизм этот напускной. Ее очень волнует этот вопрос.

– В конце концов, никто же не требует от нас обручать их заочно, – сказал он. – Давайте их познакомим для начала. Заодно и посмотрю, нет ли на ней иллюзий, если вас так это беспокоит. Но я верю Робертино и считаю, что вы беспокоитесь напрасно.

Мачеха вздохнула:

– Очень надеюсь, что ты прав. В любом случае, если выбирать между Торрино и Сальваро, только дурень выберет дочку орсинских контрабандистов. И… пожалуйста, поговори об этом с Джамино.

Оливио подозревал, что Джамино догадывается о том, что мать ищет ему невест, и что он не очень-то рад этому. Так что разговор обещал быть нелегким. Все-таки у брата довольно сложный и упрямый характер.

Паладин постучал в дверь покоев Джамино и тут же получил ответ – «Войдите».

Братец сидел за письменным столом, заваленным книгами и тетрадками – в университете приближались экзамены, и Джамино занимался с утра до вечера.

– Как у тебя с учебой? – поинтересовался Оливио, не зная, с чего вообще начать разговор. Джамино показал ему пачку исписанных листков:

– Как мне кажется, неплохо. Нам каждому выдали из архивов какое-нибудь старое дело, и велели проверить сметы, расходы и доходы. Мне досталась годовая подборка счетов за белошвейные услуги для самого принца-бастарда Сильвио. За 1205 год. Представляешь, он тратил на одно только нижнее белье тридцать семь эскудо в год, но его камердинер воровал на этом еще пять эскудо. И подозреваю, что белошвейка тоже, но я еще толком не посчитал, сколько.

– Наверняка немало, – Оливио прошелся по комнате взад-вперед. Особняк Вальяверде в столице был невелик, не то что Кастель Вальяверде, и для Джамино здесь отвели всего три комнаты – спаленку, кабинетик и гардеробную с удобствами. Когда-то это были комнаты самого Оливио, а у Джамино была одна комнатка рядом со спальней матери.

– Джамино, как ты смотришь на то, чтобы жениться?

Брат с удивлением уставился на него:

– Э-э… но ведь мне пятнадцать. Жениться я смогу только через три года. Ну… вообще-то, конечно, жениться мне надо будет сразу, как только стану совершеннолетним. Род продолжить… Но почему ты говоришь об этом сейчас?

– Потому что ты уже можешь обручиться, – Оливио придвинул поближе полукресло, стоявшее у камина, и сел. – Обручение – не полноценный брак, но гарантия того, что у тебя на момент твоего восемнадцатилетия будет невеста… которую ты успеешь к этому времени хоть как-то узнать.

Джамино отложил тетрадки, отодвинул книгу и, подперев голову руками, задумчиво сказал:

– Так я и знал, что мне невест ищут. Очень уж мама в последнее время скрытная и о чем-то беспокоится. Значит, она кого-то мне уже нашла, да? И попросила тебя со мной поговорить об этом.

– Не совсем так, но да. Видишь ли… Я бы хотел, чтобы ты женился по любви. Но такое счастье знатным плайясольцам не выпадает никогда.

Джамино глянул на него исподлобья:

– Ты сам-то когда-нибудь любил?

– Я и сейчас люблю, – вздохнул Оливио. – Безумно люблю. И если бы я не был паладином, я бы мог жениться на ней, она графская дочь и она любит меня… и это был бы первый брак по любви в роду Вальяверде за последние лет триста.

– Когда разбирали в королевском суде наше дело, верховный судья сказал, я помню, что ты теперь – глава рода… и что ты можешь подать понтифисе прошение о снятии обета. И это прошение должны будут удовлетворить, потому что я слаб здоровьем, а других наследников нет. Так может… ты попросишь? – Джамино пристально уставился на старшего брата, ожидая ответа. Оливио чувствовал, что тот в глубине души хочет услышать – «да, я попрошу».

– Нет, Джамино. Вальяверде всегда держали своё слово и соблюдали свои обеты… кроме дона Модесто. И пусть он останется единственным в нашем роду лжецом и самодуром.

Брат нервно покрутил в руках перо:

– Понимаю. Я… правду сказать, я ведь хотел бы, чтоб ты отказался от обетов. Я всё время думаю о том, что я отобрал у тебя то, что тебе принадлежит по праву. А это неправильно.

– Не ты, Джамино. Это сделал дон Модесто, и сделал не ради тебя, а ради собственной придури, – Оливио посмотрел ему в глаза. – А потом он попытался повторить это уже с тобой.

Перо хрустнуло, Джамино бросил его обломки на стол:

– Ты прав. Он отрекся от тебя, а потом и от меня. Он свел в могилу твою матушку, а потом то же самое делал с моей. Он – чудовище. И я, Оливио, очень боюсь того, что я – такой же. Ведь я так на него похож… – Джамино провел рукой по лицу. И правда, младший сын дона Вальяверде и лицом и статью пошел в отца, в отличие от Оливио. – Я боюсь жениться на нелюбимой женщине, Оливио. Боюсь – вдруг во мне проснется его наследие…

Вот оно в чем дело, понял Оливио. Джамино, видно, постоянно думал об этом, и это не давало ему покоя.

– Его наследие есть и у меня, – сказал он. – Но… я ведь не только его сын, но и сын Лауры Моны Альбино и Кампаньето, и она дала мне кестальскую выдержку и способность держать в узде страсти и чувства. А ты – сын Клариссы Таргароссо, ты получил от нее в наследство их семейную особенность – холодный и расчетливый разум. Эта способность помогает контролировать чувства ничуть не хуже кестальской выдержки, поверь мне.

– Хорошо бы, чтоб ты оказался прав, – тяжко вздохнул Джамино, снял с остатка пера стальной наконечник, а обломки ручки выбросил в корзинку для бумаг. – Но… можно тебя попросить? Если ты… если ты увидишь, что я становлюсь похожим на него… скажи мне. Не дай мне сделаться таким же чудовищем. Обещай мне это.

Оливио наклонился к нему через стол, положил руку на плечо и заглянул в глаза:

– Ты и сам справишься, ты сильнее, чем о себе думаешь. Но если тебе так будет спокойнее – обещаю.

Брат выдохнул, помолчал немного, потом полез в ящик стола, достал конфетницу:

– Бери. Орехово-черносливные с шоколадом. В вафельной крошке.

Паладин взял конфету, откусил кусочек. Подумал – папаша ведь в ящике стола в кабинете держал бутылку крепчайшей настойки полыни со специями, прозванной «напитком безумия». Джамино держит конфеты. Может статься, что его просьба – не пустая блажь, при таком сходстве характеров? В юности – конфеты, потом – полынная настойка… А может, и нет. Оливио и сам любил сладкое, за что в детстве после смерти матери был неоднократно наказываем папашей, когда слуги доносили ему, что Оливио прячет в своей комнате конфеты или печенье. Что ему не нравилось в этом – бесы его знают. Может, считал немужественной чертой или еще что…

– А невесту уже нашли, получается, раз ты пришел об этом поговорить? – прожевав конфету, спросил Джамино.

– Хм… скажем так – есть кандидатка, – осторожно сказал Оливио.

– А какая она? Ты ее видел?

– Еще нет.

Джамино вздохнул:

– Ну… она хоть не дура какая-нибудь? Не уродина? А то вот молодого Пиньятелли отец собрался женить на младшей дочке барона Делламаре, и бедняга Эдоардо третий день пьет от горя. Мало того что сеньорита Делламаре косоглазая, так еще и дура. Помнишь, что она на королевском приеме несла?