Галина Липатова – Отдых на свежем воздухе (страница 25)

Невеселые мысли старого паладина прервали тихие шаги двух женщин, поднявшихся на асотею. Еще не обернувшись, он уже знал, что это Мартина и Моника, одна из девушек Микаэло. Моника сеньору Мануэло нравилась: она была умной, сметливой и ответственной. И доброй. В этом она очень походила на Мартину.

– Вечер добрый, сеньор Мануэло, – поприветствовала его Моника. В руках у нее был большой шерстяной плед. – Прохладно стало, ветер сырой. Я вам укрыться принесла. А то, может, вниз спуститесь? В гостиной уж камин разожгли.

– Спасибо, Моника, я до ужина тут посижу. Благодарю за плед.

Она развернула плед и накрыла его. Мартина, чуть сдвинув корзинку с бумагами, поставила на столик поднос с чайником, чашкой и блюдцем с куском яблочного пирога.

– Перекусите хоть маленько, – сказала она. – И чай обязательно выпейте, там настой и от ревматизма, и от сердцебиения излишнего.

– Спасибо, – он отложил мундштук, погасив палочку, взял чашку. – Не повредит.

Мартина придвинула табуретку, села рядом, явно не собираясь уходить. Моника же спустилась вниз. Подождав, пока она скроется на лестнице, Мартина сказала:

– Что-то вы, сеньор, загрустили.

– А чего мне веселиться, Мартина? Стар я уже, болезни одолевают. Скоро придется даже с секретарской должности уйти, мундир снять, меч на стену повесить. И что я тогда делать буду? Скукота же…

Она взяла его левую руку, провела подушечками пальцев по мозолям ладони, ощупала пальцы:

– Скажете тоже – стар, болезни… Для паладина это не такой уж и большой возраст. Рука ваша до сих пор крепкая и сильная, жилы и кости в порядке. И все остальное в общем-то тоже. Нет уж, ваша грусть от другого проистекает, я же вижу.

Руку он у нее забирать не стал, и она продолжала легонько массировать кисть. От этого по руке вверх разливалось приятное тепло, порожденное как природным талантом Мартины к целительству, так и ее особенной силой, дарованной Матери своей посвященной.

– Эх, Мартина. Молода ты еще, и многого не понимаешь, – он допил чай и поставил чашку на столик. Мартина взяла его правую руку и точно так же стала ощупывать и поглаживать.

– Молода, это верно, – улыбнулась она. – Но уж не глупа, хвала богам. Вы думаете, что никому не нужны, что вас скоро на покой попросят, что впереди только тоска и ожидание смерти. А это неправда, вот как есть неправда, сеньор Мануэло. Во-первых, вас в Коруньясской канцелярии все слушаются, даже лейтенант без вашего одобрения важных решений не принимает, это я знаю точно. Опыт у вас богатый, память хорошая, так что быть вам секретарем еще долго, да и выезды на вашу долю тоже достанутся. Конечно, не как в прежние годы, но всё же. Вон, слыхала я, как вы с паладином Карлесом Туриби заморскую чупакабру поймали. Дон Мендоса, говорят, у маэстро Джильберто, что из Рупита, даже картину про это заказал.

Вспомнив дело о чупакабре, сеньор Мануэло усмехнулся. И прищурился:

– Ладно, ты права насчет во-первых. А что во-вторых?

– А во-вторых, даже если вы службу оставите, ненужным никому вы не станете. Дома-то вас всегда будут ждать и вам всегда будут рады. Микаэловы дети вон подрастут, будете помогать дону Сезару их воспитывать, с Микаэло-то в этом, сами понимаете, толку никакого. Ну и в-третьих, не стоит молодым завидовать, у них молодость – у вас опыт, как я уже сказала. А болячки ваши мы полечим. Мыльню уже топят, перед ужином пойдем, я вас хорошенько пропарю, разомну, разотру лечебными мазями – и если будет на то милость Матери, то боли пройдут, и надолго. А насчет сердца – так вы бы кофе по утрам пить перестали.

– Ну как же без кофе, – слабо возмутился паладин.

– А вот так. Дон Сезар же кофе пить перестал, как сердце у него ослабло. И ничего. Сеньора Кариньес ему теперь по утрам шоколад с молоком и пряностями варит, от него только польза, и вы бы попробовали.

– Ну, уговорила. Хорошо, – усмехнулся сеньор Мануэло. – Хоть я и не люблю шоколад, но, может, с молоком сойдет. Но ты ведь сюда поднялась не только ради этого, а?

– Не только, – Мартина вынула из кармана кружевного передника конверт, запечатанный сургучом с оттиском какого-то герба. – Письмо вам только что привезли. Вот, почитайте да и спускайтесь вниз, пойдем в мыльню ваши суставы и остальное в порядок приводить. По мужской части тоже помочь требуется, как я вижу. Пока не беспокоит, так вот надо чтоб и не начало беспокоить.

Она налила ему еще чаю и ушла.

Сеньор Мануэло взял конверт, прочел надписанный на нем адрес отправителя и посмотрел на герб, грустно улыбнулся. То было письмо от женщины, которую он любил когда-то давно. Точнее – любил до сих пор, но теперь, когда прошло сорок пять лет, чувства притихли, но не исчезли, просто ушла давняя страсть. Тогда, в тридцать три года, он влюбился в третий раз за свою жизнь – и, похоже, навсегда. Настолько крепко влюбился, что был близок к тому, чтоб нарушить свои обеты… и нарушил бы, если б не она сама. Еще очень юная, сеньора Элинора Арденто, несмотря на то, что и сама была влюблена не на шутку, сумела совладать с этой страстью и тем самым удержала Мануэло от греха. Она вышла замуж за дона Арсе, но отношения с Мануэло поддерживала – в основном письмами, иногда виделись и вживую, когда дон Арсе приезжал в Корунью на Собрание донов. Сеньор Мануэло тоже писал ей и дарил разные подарки, часто – дорогие, чем вызывал глухую ревность ее мужа, который даже как-то потребовал, чтобы жена поклялась у алтаря Судии и в присутствии посвященного, что не нарушала супружеской верности. Элинора не знала за собой вины и охотно согласилась на проверку, чем пристыдила ревнивого мужа и успокоила его подозрения. Так что переписка продолжилась и подарки тоже, а с годами всё это превратилось в крепкую дружбу без любовного подтекста.

В письме Элинора поздравляла его с днем рождения, рассказывала о своей младшей дочери, вышедшей замуж в Анкону, и о внуке-шалопае, которого никак не удается заставить заниматься делами домена, хотя обалдую уже двадцать четыре и пора бы за ум взяться, и интересовалась, как поживает семейство Дельгадо и правду ли говорят слухи, что Микаэло ушел в Обитель Мастера, перед тем признав сразу трех своих внебрачных детей. А еще писала, что в округе случились странные смерти, вроде бы по естественным причинам, но какие-то подозрительные очень, да и вообще странные дела творятся, которыми сеньор Мануэло как паладин может заинтересоваться, а сообщать в паладинскую канцелярию официально вроде как не с чего. И приглашала в гости.

Так-то Мануэло частенько наведывался в Кастель ду Арсе и по службе, и по дружбе, но нерегулярно. Последний раз был там в начале года. Упоминание о странных смертях и странных делах его насторожило: Элинора очень любила разгадывать загадки и прославилась на старости лет тем, что распутывала всякие дела, связанные порой и с преступлениями. К ней даже иной раз обращались за помощью такого рода, особенно если дела были деликатные и не хотелось их доводить до ведома стражи порядка. Мануэло это не удивляло: он как паладин видел у Элиноры метку Судии, и если бы Элинора не сделалась доньей, то могла бы стать судебной чиновницей или даже дознавательницей в страже порядка, а то и в Тайной Канцелярии. А так у нее это было просто увлечением, которому она, овдовев, стала посвящать больше времени, чем в прежние годы. И если она предлагала ему приехать не только просто так, но и в связи с этим делом, это означало, что дело по меньшей мере любопытное, и что она считает, что смерти эти были неслучайны.

Всю хандру со старого паладина как рукой сняло. Он почувствовал азарт и любопытство, и даже как-то меньше стали ныть суставы в ногах и поясница. Так что он, дочитав письмо, аккуратно уложил и его, и остальные письма в корзинку, а лорнет спрятал в карман. Долил в чашку чая и быстренько уничтожил кусок замечательного яблочного пирога с корицей, после чего пошел вниз, в свою комнату на втором этаже, где переоделся в стеганный купальный халат и, прихватив чистое белье, отправился в мыльню.

Мартина прекрасно знала свое дело, и когда сеньор Мануэло спустя полтора часа из мыльни вышел, у него нигде ничего не болело, а чувствовал он себя так, словно помолодел лет на десять. Так что к праздничному ужину он вышел совсем в другом настроении, чем то, в каком он на асотее читал письма.

Сеньора Кариньес, экономка в доме Дельгадо, и кухарка под ее руководством расстарались на славу: стол ломился от хорошей сальмийской еды, не слишком изысканной на взгляд избалованных плайясольцев или фартальезцев, но вкусной и сытной. Почетное место занимал традиционный кекс, какой в Сальме принято печь на дни рождения и на Новолетие: высокий, пышный, с ягодами по сезону, которые положено замешивать в тесто свежими. Осенью это были виноград, арония или физалис, а часто всё вместе, как сейчас. Вокруг кекса расположились хороводом тарелки с пирожками с разнообразными начинками. Были тут пирожки с говядиной, с курятиной, с бараниной, с форелью и с лососиной, с луком, с яйцами, с капустой, с картошкой, с грибами, с сыром, с яблоками, с грушами, с ягодами, с айвовым вареньем, с ревенем, с маком и с орехами и много чем еще. Сеньор Мануэло, увидав этакое изобилие, попытался было подсчитать, сколько же тут видов пирожков, сбился на третьем десятке и бросил это безнадежное занятие, набрал себе в тарелку с полдюжины, какие под руку подвернулись. Помимо выпечки, на столе красовались и печеные в горчице окорока, и салаты, и картофель вареный со шкварками из нежнейшего сала, и картофель жареный с луком и грибами, баранина с чесноком, куры, фаршированные черносливом, и здоровенный лосось, начиненный травами, гордость кухарки дома Дельгадо. И, конечно же, вино лагримас ду соль, красное и белое.