Галина Колоскова – Измена. Мелодия развода (страница 2)
Костя несколько секунд смотрит на меня пустым взглядом. Безразличное лицо не выражает ровным счётом ничего. Он медленно, с преувеличенной усталостью, подносит ладонь ко лбу.
– И когда произойдёт это грандиозное событие? – в голосе нескрываемая насмешка.– И сколько тебе заплатят?
– Через три недели. В субботу. Конечно, мне нужно будет репетировать,—мямлю, ощущая себя надоедливой мухой. Ответ на последний вопрос придерживаю для финала.—Вечерами… Бесплатно…
– Вечерами? А кто подаст мне ужин? – его терпение лопается. – Ариана, не стоит играть за спасибо и похлопывания по плечу. Ты не двадцатилетняя студентка, чтобы грезить о славе. У тебя есть дом, семья. Займись лучше Лизой. Ей ЕГЭ сдавать, а она день и ночь в телефоне. Или рояль для тебя снова важнее семьи?
Злые слова падают, как тяжёлые камни. Каждое – точный удар. «Не надо играть за спасибо». «Ты не двадцатилетняя студентка». «Займись Лизой». Они бьют в самое сердце, в то, что составляет мою суть. В мою душу. Жена музыкант в этом доме лишняя. Нужна послушная домохозяйка.
Я отступаю на шаг, словно от физического удара. Во рту пересыхает.
– Это… это благотворительность, Костя. Детям… – голос предательски дрожит.
– Детям помогают деньгами, Ариана! – он встаёт. Стул с громким скрежетом отъезжает назад. – Конкретными, реальными деньгами, а не какими-то нотами! Я устал от твоей… возвышенности! От притворства, что искусство накормит голодных. Мир держится на таких, как я!
Он хватает со стула портфель.
– Я не притворяюсь… – пытаюсь возразить, но он уже не слышит.
Его мир – цифры, графики, отчёты. Мой мир – музыка. И он только что втоптал его в грязь, назвав ненужным притворством.
Он идёт к выходу, но на полпути оборачивается. Его лицо внезапно меняется. Гнев переходит в деловое, отстранённое выражение.
– Кстати, в эту субботу мне нужно срочно лететь в Питер. Командировка. На пару дней. С ассистенткой. Готовим презентацию для инвесторов, без меня не справятся.
Я замираю. Суббота. День, когда у меня должна была быть первая серьёзная репетиция с концертмейстером. День, о котором я только что ему с таким восторгом рассказывала.
– В… эту субботу? – повторяю я тупо. – Но…
– Что «но»? – он смотрит на меня с раздражением. – Работа не ждёт. Катя уже забронировала билеты и отель.
Имя «Катя» он произносит мягче, чем говорил до того. Всего на полтона, но мой абсолютный слух улавливает это.
Молчу. Что я могу сказать? Попросить отменить поездку? Из-за моей репетиции? Он только что назвал мою игру ненужным притворством.
Костя поворачивается, чтобы уйти, и в этот момент луч утреннего солнца, пробившийся через огромное окно в прихожей, падает на него. Обращаю внимание на то, что не заметила раньше.
На манжете его идеально отглаженной белой рубашки поблёскивают запонки. Новые. Я их никогда не видела. Белое золото, с темно-синими сапфирами. Слишком дорогие. Стильные, дерзкие. Не в его консервативном стиле.
Костя, следуя за моим взглядом, замечает, что я смотрю на запонки. На лице на долю секунды появляется что-то похожее на смущение. Но он тут же берёт себя в руки.
– Подарок, – бросает небрежно, уже надевая пальто. – Коллеги вручили за успехи в прошлом квартале. Катя выбирала. У неё хороший вкус.
И он уходит. Захлопывается дверь. А я остаюсь стоять посреди кухни, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и гулом холодильника.
«Подарок… Катя выбирала…»
Эти слова звучат у меня в голове, как навязчивый, диссонирующий аккорд. Ещё одна тревожная нота, врезавшаяся в привычную симфонию моего бытия.
Я медленно подхожу к окну, отодвигаю тяжёлую штору. Вижу, как его чёрный «Мерседес» плавно отъезжает от подъезда. Он даже не обернулся.
Потерянно шарю глазами по комнате. Взгляд падает на его кресло в столовой. На тёмную обивку. Где совсем недавно лежал белый длинный волос.
Сердце замирает. В голове проносятся обрывки фраз, как обломки кораблекрушения: «устал от твоей возвышенности»… «Катя выбирала»… «командировка с Катей»… Слишком много Кати стало в нашей жизни. Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь в руках.
– Нет, – шепчу вслух, пытаясь заглушить нарастающую панику. – Нет, это просто совпадения. Он устал. У него работа. Он…
Но слабый голосок надежды тонет в грохоте нарастающей тревоги. Я открываю глаза.
И тишина в доме вдруг становится оглушительной. Она кричит то, о чём я слишком долго боюсь сказать.
Глава 2
Суббота. В доме неестественно тихо. Слишком тихо. Тишина давит на уши, словно перед грозой. Лиза уехала к подруге с ночёвкой, счастливая и раскованная, вырвавшись из-под материнского контроля. Константин «улетел в Питер». Я осталась одна в огромной, красивой, бездушной клетке. Блуждаю по комнатам. Пальцы сами собой перебирают воображаемые аккорды на поверхности шкафов, столов, подоконников. Рахманинов. Его Второй концерт. Он должен литься страстью, болью, надеждой. А у меня внутри – лишь сжатый, холодный комок.
Взгляд падает на прикроватную тумбу Константина. Там лежит забытый им планшет. Вчера вечером он что-то лихорадочно искал, просматривал документы, нервничал. Должно быть, в спешке не убрал его в портфель.
Мысль приходит внезапно, яркой, соблазнительной вспышкой.
– А что, если?.. – шепчу себе, подходя к тумбе. – Привезти гаджет ему в офис. Сюрпризом.
Он «улетел». Но рейсы бывают разными. А вдруг он ещё здесь? Задержался и работает в субботу, как это часто бывает в последнее время? Я представлю его удивление. Может, мы сможем поговорить по-человечески, без раздражения. Как раньше. Или… Появится определённость.
Зыбкая, наивная надежда заставляет меня действовать. Я быстро собираюсь, накидываю лёгкое пальто, кладу планшет в сумку. Сердце бьётся тревожным ритмом. Ловлю себя на мысли, что тщательнее обычного наношу макияж, выбираю более элегантный шарф. Я всё ещё пытаюсь мужу понравиться. Наивно борюсь с призраком, имя которому – Катя.
Дорога до его офиса кажется бесконечной. Я сижу в такси и смотрю на проплывающие за окном улицы. Город живёт своей жизнью, а моя замерла на пороге неизвестности.
Подъезжаю к знакомому стеклянному небоскрёбу. Охранник на ресепшене узнаёт меня, кивает с улыбкой.
– Константин Леонидович на месте? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Да, Ариана Марковна, у себя. Поднимайтесь.
Значит, он ещё здесь. Не в Питере. Надежда вспыхивает с новой силой. Я еду в лифте. Отражение в зеркальных стенах кажется мне чужим – осунувшимся.Тёмные круги под глазами не скрыла косметика. Румянец на щеках неестественно яркий.
Выхожу на его этаже. Здесь тоже почти никого нет, суббота. Дорогой ковролин с высоким ворсом приглушает мои шаги. Иду по длинному коридору к его угловому кабинету.
И вот я уже у его двери. Она не просто не закрыта. Она приоткрыта. На несколько сантиметров. Из щели доносится смех. Женский. Звонкий, молодой, беззастенчивый. Катин смех.
И его смех. Низкий, бархатный, расслабленный. Так он не смеялся дома уже много-много лет.
У меня перехватывает дыхание. Ноги становятся ватными. Я медленно, как во сне, подхожу ближе и заглядываю в щель.
И мой мир раскалывается на «до» и «после».
Он сидит не за своим рабочим столом, а на массивном кожаном диване. А на его коленях, забросив ногу на ногу, развалившись с видом полновластной хозяйки, устроилась Катя. В ярко-алом платье, кичливо кричащем о своей цене и бесстыдстве. Густые волосы переливаются золотом, а рука с длинным маникюром игриво теребит складку на его рубашке.
А он смотрит на неё с таким обожанием, с такой нежностью, что сердце разрывается в клочья. Он говорит что-то тихо, она снова смеётся и бьёт его легонько по плечу.
Я не помню, как толкнула дверь. Она с глухим стуком ударилась о стену. Двое в кабинете вздрагивают и оборачиваются.
На его лице сначала – шок. Затем – стремительная смена эмоций: растерянность, досада, и, наконец, холодная, леденящая ярость. Катя смотрит на меня с наглой, торжествующей усмешкой. Она даже не пытается встать с его колен.
– Ариана? – его голос хриплый. – Что ты здесь делаешь?
Я не могу вымолвить ни слова. Стою на пороге, дрожа всем телом, сжимая в побелевших пальцах ручку сумки. Внутри меня воет сирена. Громче любого оркестра. Громче грома.
– Я… ты… забыл планшет, – наконец выдавливаю из себя голосом похожим на скрип ржавой двери.
– И что? Ты решила устроить проверку? – он медленно, с преувеличенным спокойствием, поднимается, стряхивая с себя Катю. Та нехотя встаёт, поправляет платье. Её взгляд на мне – смесь презрения и любопытства.
– Ты сказал, что улетаешь в Питер, – шепчу я, и в моём голосе слышны слёзы. Ненавижу себя за эту слабость. – Командировка… с Катей.
– Планы изменились, – отрезает он, его глаза становятся совсем холодными. – И вообще, Ариана, не делай из себя наивную дурочку. Ты всё прекрасно поняла.
Я перевожу взгляд на Катю. Она смотрит на Константина с обожанием, потом на меня – с жалостью. С жалостью?! Девчонка, которая могла бы быть моей дочерью, жалеет меня!
– Почему? – единственное слово, что получается извлечь из истерзанной души.
Константин тяжело вздыхает, подходит к столу, берёт сигарету. Он давно бросил курить. Для меня. Очевидно, для неё он снова начал.
– Почему? – он выпускает струйку дыма. С пренебрежением смотрит на меня сквозь сизый дым. – Я уже говорил тебе, но видимо, ты не желаешь слышать. Я устал, Ариана. Устал от твоих сонат и этой вечной возвышенности. От разговоров о высоком искусстве, когда я прихожу домой с реальными проблемами. Мне с Катей просто. Она не грузит меня душевными терзаниями из-за минорной тональности. С ней легко и просто.