Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 42)

– Тебе прощать, никак не возьму в толк?

– Нелюбовь, Мушечка. Нелюбовь и отвращение. Я бежала от Лохвицких не из-за старого бонвиана, хватающего девушек в заплёванных парадных. Я бежала от умного, хищного вожделения Руденского.

– А ты представляла его голым?

– Дина, мне даже не приходило в голову. Я говорю о другом отвращении.

– А я сейчас представила. Вот будто он стоит на сцене с воздетыми руками и поёт: «паки и паки», а сам голый.

Мушка прыснула в кулак. Вита опустила взгляд на скатерть, пытаясь скрыть недовольство.

– Есть все-таки в нём неудовлетворённая потребность к интимности.

– Глупо!

– Выходит, ты неплохо устроилась. Частное владение. Святоша рядом. Прислуга. И никакого уплотнения, так? – Дина прищурилась и её хрустальные голубые глаза потемнели до цвета морской глубины.

– У Лавра в доме собрана отцом и дедом огромная библиотека. Согласно недавнему декрету, дома с библиотеками и ценными коллекциями не подлежат уплотнению. Музейное бюро, где Лавр теперь служит, ходатайствовало о получении охранной грамоты. Лавр – не святоша. А Найдёныш – не прислуга. Что тебя так рассердило, Дина? Ты жалеешь Вениамина Александровича? Но жалость, кажется, неконвертируемое чувство?

– Я вовсе не сердилась. Давайте закажем чаю. Эй, человек, где ты? Три чашки чаю. Какой там у вас?

– Морковный. Но могу-с предложить, так сказать… из старых запасов… – официант тянул, явно вымогая доплату.

– Ну что ты там мямлишь? Соображай поскорее, – Дина осерчала и вымещала неудобное своё раздражение на половом.

– Есть перловский чаёк, довоенный, для особых гостей.

– Неси для особых!

– Дина, а если он для тебя «человек», то кто ты сама?

– Что за тон, Вита?!

– Диночка, мне до следующей выдачи в театре целых три дня доживать. Боюсь, тот чай станет нам дороже пирожков.

– Не жмись, Мушка. Дина Таланова способна заплатить за своих подруг.

– Мы сами.

– Сами.

– Да не на деньги Муханова.

– Я всюду плачу за себя, кроме церкви. Там свечи даром дают.

– Виточка, возьмём на моё жалованье из конторы…как там её Чрезупопт, что ли?.. Девочки, где я служу?

Все трое снова легко и задорно рассмеялись, словно и не омрачали их лица тени непонимания.

– Девочки, я, наверное, не дождусь чаю. Тороплюсь домой. Спать хочу невозможно, вчера дежурство в приюте, сегодня бессонная ночь выдалась. Едва уснули и тут будит меня Липа. Говорит, что-то неблагополучно у нас во дворе. Посмотрели с ней, и вправду, огонёк виден у флигеля. То ли курит кто, то ли факел пытается поджечь. Позвали Лавра. Бежим в кухню, а с террасы в окно вдруг стучат.

– Господи Боже! Ужас, ужас… – Мушка ахнула и закрыла рот ладонью, хлопая ресницами и уставившись в ожидании на рассказчицу.

– Всё Бога призываешь, – усмехнулась Дина.

– Тебе, язычнице, не понять. А дальше?

– Завершилось благополучно. Долгожданный гость объявился: молочный брат Лавра – Дар Лахтин.

Во входные двери ресторана почти кубарем ввалилась громкая компания, четверо в военной форме и штатских шапках-оплеухах, двое в шёлковом облачении. Один, в бархатной куртке и с жёлтым фатовским шарфом вокруг шеи, декламировал стихи:

«Уже казаки убежали

в углу сияет ангел хилый

и мысли глупые жужжали

над этой ветхою могилой…».

Официант бросился навстречу.

Тапёр заиграл бравурное.

По ресторану пронеслось сквозняком: Рруудденнский… со свитой.

10

Фребеличка и поборщики

Павел пропал и не показывался в музее второй день.

Хранитель справился о нём мельком и больше не вспоминал. Дел невпроворот: в бюро снова пополняли экспозицию и запасники предметами из реквизированных коллекций; с утра провели хозяйственную «пятиминутку», растянувшуюся на три четверти часа; до полудня – заседание Учебного совета по атрибуции; в полдень примчалась летучая ревизия из Отдела по делам музеев Исполкома, а вечером анонсировали трудовое собрание по вопросу уравнения жалованья. Лавра никуда не звали, как заштатного. Реквизированное оказалось частной коллекцией красильщиков Бардыгиных, из их владения на Воронцовом поле. Говорят, прежде у Бардыгиных реквизицию приостановили, за неимением возможности перевозки и хранения объемного собрания старопечатных книг, живописи, фарфора и нумизматики. Но со временем кто-то «сведущий» подсказал коллекцию разрознить, и мигом на часть отыскалось местохранилище в музейном бюро на Малой Знаменской.

А третьего дня они повздорили: Лавр и Павел.

Случаем послужил поход на книжный склад в Просвирин переулок. Оказалось, Павел привёл Лавра к церкви Спаса в Пушкарях. Лавр заартачился, отказался входить к щепотникам. Павел не понимал упрямства, чего ж не входить, раз тут службы не справляют, книжный развал тут, склад. Поторговались, вошли. Остались недовольными друг другом. Действительно, храм на храм не похож: утварь вынесена, иконостас разобран, холмы книг пирамидами на полу, навалом. За свечною лавкой настенная фреска в рост человеческий замалёвана разводами охры. Павел деловито курсировал между «пирамидами», искал местных. Зашёл с ходу в царские врата. Лавр ему: куда ты, мол, в алтарь в шапке-то. Тот отмахнулся. Разошлись. Лавр принялся в книжной россыпи рыться. Смотреть на книги, разорванные, кинутые словно комья земли с лопаты, оказалось больно. Стало не по себе: книжки есть с экслибрисами, многие надписаны, под дарственной надписью стоят автографы, даты, значащие для хозяев, или инициалы дарителей, уголочки загнуты, закладки оставлены. Из всех брошенных вещей жальче всего книги. Книги – души, книги – дух, не тело, книги – воздух. В сторонке увидал доски, прислоненные к стене. Перевернул, иконы.

На душе тягостно, как в день приезда, когда город свой, радостный и купельный, нашёл облезлым и линялым – «под ремонтом». Быстро момент пришёл, про какой Лексей Лексеич упреждал. Не по душе подлости содействовать. Не готов идти в чужом строю, чем бы тот обставлен не был: благами человечества или объединением пролетариев всего мира. Дальнейшее отношение к делу определится тем, чего от него потребуют.

– Сторож в лавочку отлучился. Просил присмотреть. Что тут? Стоящее? – Павел ковырнул носком сапога издание с золотой тесьмой на фронтоне. По всей видимости, коммивояжера вовсе не интересовали книжки, и здесь он по иной причине.

– Стоящего ничего.

– А тута что? Иконы?

– Так, ерунда. Вряд ли местные. Подделка.

– Почем знаешь?

– Ну вот смотри. Кто здесь?

– Бес.

– На уставной иконе нечисть всегда в движении писана. Что-то чёрт да делает. И никогда прямо не смотрит. А тут гляди как – в анфас.

– Точно. Вишь ты, а я бы не обратил.

– И вот гляди, видишь тень от порфиры?

– Ну.

– Подделка. Ни икона, ни парсуна. Хоть и не бездарная работа, приём кьяроскуро не всякий знает. Ни на одной иконе тени ты не увидишь. Там неземная жизнь писана. А тут земная, с тенью.

– Ну, дока.

– И иные приметы имеются, вот рамка – ковчег…

– Ну, ладно, ладно, штукарь… Да брось ты доски. Чёрти что тут делается! Пыльно. Наше бюро после тутошней разрухи просто дворец турецкого султана. А ты, случаем, язык немецкий не знаешь?

– Читать могу.

– Ха…читать. Говорить можешь?

– Говорю неуверенно. А зачем тебе?

– Да так, врач один знакомый – немец – есть. Русской старины любитель.

– Немцам нынче разве безопасно у нас?

– При нынешнем режиме безопасно. А вон и сторож шкандыбает…