Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 39)
Сгрузив свою находку дома, не ответив толком на расспросы Найдёныша, Лавр поспешил в приют за насосной станцией. Липа долго разглядывала странный предмет, протирала от остатков залежалой пыли, не разметённой ветром. Так и не объяснив себе назначения странной вещи, скрепя сердце, приписала приобретение в барыш, в добро, в пожитки «на чёрный день». Мысленно прикидывала, сколько баринька по нынешним временам за бесполезную штуковину отдал. И утвердившись в который раз, что хозяева дома всё же чудики, отправилась на двор перебирать подгнившую картошку.
В Бахрушинский приют быстрее пройти через Алексеевскую водонапорку, а можно и со стороны мазутных пакгаузов. Вход от «железки» дальше, быстрее получится насквозь, через территорию насосной станции. Но придётся на вахте объясняться. И Лавр дал крюк, обогнул кирпичную ограду водокачки, вышел к железнодорожному полотну и свернул вдоль него вправо. Здесь тихо, словно не в черте города, не слыхать паровозных перекличек, не видать движения. По ту сторону впечатался недвижимым частоколом рябенький лес Сокольничей рощи, озябший, отсыревший, как спички, неготовый к скорым трескучим морозам. На входе встретили два пацанёнка в кацавейках не по росту – дневальные. Показали гостю корпус за храмом, там теперь Вивея Викентьевна – воспитательница. Лавр в трудовой школе впервые, шёл между корпусами прислушивался к здешней жизни.
Где-то рядом, за углом, пилят двуручною пилою – вжиг-вжиг и задорно смеются, вдалеке слышно, как два молота кузнечных попеременно отстукивают по металлу, а неподалёку проволочной плёткой выбивают ковёр. В стороне над чихающим мотором машины склонились двое, третий, в кожаной тужурке, отходя от них, покрикивает, гнусаво бранится, как в дуду дуя. Возле крылечка церковного Лавр и парень в кожанке сошлись. Парень простой, обычной внешности, ничем не примечателен, каких много в начальниках нынче. Только чуб выдающийся, пол лица закрывает. Плечи мощные, спина коромыслом, глаз узкий буравит знакомым таким огоньком, халзана взгляд.
– Эй, ходя, стой. Здоров, корсак, – Федька протянул руку, здороваясь.
– Гугнивый? – Лавр руки не пожал.
– Ким Хрящев.
– Федор вроде.
– Не чипляйси. Слыхал про твое возвращеньице.
– И слыхал, и видал.
– Не видал.
– Зато я видел.
– Когда же?
– Там у пакгаузов…на рассвете. Мешки тащили из лабаза. Вроде трое вас было, свистунов.
– Вон ты чё. А я ведь не сразу тебя признал, когда ты с сидором-то…обросший, грязный. Теперь отмылся.
– Отмылся.
– После догадалси, рост приметный у тебя. Не спрячешься.
– А я и не прячусь.
– Нешуганый?
– И ты вроде не робкий. Брать у своих не боишься.
– Угрожаешь?
– Начхать мне на вас.
– Э, врёшь… Не начихаешься. Власть не позволит. Вот Тонька дура, исправить тебя хотит.
– Мирра?
– Сызнова чипляешьси? Бывших не исправить, токо изводить. На водонапорке, вот, инженер всё чипляется, в слободке – поп стыраверский свои порядки устанавливает. Тут ты зубатить со мной взялси. Безматками интересуешься? Али по девкам лазашь?
Лаврик вперёд шагнул.
– Ты чего?!
Федька отступил, но тут же и сам придвинулся.
– Колчин твой знакомец-то?
– Покойного моего отца друг.
Федька, снизу вверх заглядывая в глаза Лавру, выискивал подвох, слабину, страх – понятное ему. Но не разглядел, пошёл на попятную. Лавр взгляд выдержал.
– Не напирай.
– Мне положено. Я – власть. Да вон охламоны машину не заведуть никак. Мотор на выброс. А я думаю, дай-ка, на пережиток взгляну. Церковь энта зачем трудовому воспитаннику?
– Бог не есть Бог мёртвых, но живых, слыхал?
Федька снова придвинулся, натужно заскрипел сапогами.
– А…непоминающие? Слыхал. Попы ваши отказались власть поминать. «И под криле Его надеешьси?» Ничё, ничё и до попов доберёмси. Встренемся, недотыкомка.
– Не наседай.
Хрящёв сплюнул, шумно высморкался наземь, прикрыв большим пальцем одну ноздрю. Его окликнули двое у автомобиля, двигатель ровно заурчал. От корпуса к храму, кутая плечи в белый пуховый платок, торопливо шла Вита. Русые волосы её под лучами позднеосеннего холодного солнца отливали почему-то медью. За ней едва поспевали двое мальчишек в кацавейках. Федька взглянул на девушку и давнего своего неприятеля, стукнул шофера по плечу и умчался, оставив грохот и дым позади.
– Вот тот, тот!
– Хотит у нас спальни забрать.
Мальчишки сбивчиво рассказывали воспитательнице про приезжего начальника, грозя кулачками удалявшемуся мотору. Вита на обоих поправила воротники куцых курток с чужого плеча и велела уйти с холода. Потом проводила Лавра до входных ворот, и сама, продрогнув на ветру и пообещав непременно сегодня вернуться домой пораньше, побежала в здание. Сквозь радость несколько слезинок всё же скатилось на снежный пух платка: найдена Алькина драгоценность! Фантаскоп отыскан, выкуплен. Спи, братик, спи и смотри свои туманные картинки.
Липа по дому ходила на цыпочках. Варила саровские щи, томила пшёнку с мозгами. Поставила тесто на пирог. Вроде запашисто и подъёмно. В уме держала сало и ананас – не запамятовать, подать к столу. Нынче вечером будет пир, никак гость в доме. И, видать, гость долгожданный. С утра снова ледащая и долговязый разбежались по своим надобностям. Ушли с сонными лицами, но взбудораженные ночными событиями, веселые нечаянной радостью. А Липа теперь сняла штиблеты и шлёпала по дощатому полу в холщовых грубых чулках, хотя шага её из кухни гостю никак не расслышать: их разделял коридор с застекленной верандой, зала, да и тот сон непробудный, последорожный, сон оздоравливающий, спасительный, каким забылся приезжий. Липа косилась на пухлый сидор, обмякший в углу возле буфета. Рисовала в воображении, чем сидор так разбух, но тронуть без хозяина не смела. Пару раз она на цыпочках пробиралась мимо спальни Виты в зале, прислушивалась к звукам. Но дверь гостевой комнаты молчала. И только зловредный «Макарий» подкарауливал и заставал врасплох: оба раза внезапно зачинал бить в гонг. Липа, будто застигнутая за подглядыванием, бросалась вон из залы на кухню, грозилась с безопасного расстояния «Макарию» кулаком. Плита над печью ровненько шипела жаром. Липа гадала, кто ж таков будет. Гость всё спал.
С крыльца донесся звонок. Липа проворно скинула фартук, вдела ноги в штиблеты и шаркая побежала отворять двери. Неужто так рано кто из чудиков вернулся? Забыли ли чего? Приоткрытую дверь распахнула злая рука с улицы, цепочка дверная жалобно звякнула и повисла. На веранду вломился парнишка в фуражке и распахнутом плаще, что давеча приходил в дом и столкнулся с Липой в воротчиках. Пришедший заглянул в угол за дверью и, хлопнув створкой, решительно прошел вперед на кухню, оставляя мокрые отметины на полу. Липа бежала следом. Потеряв с одной ноги обувку, скинула на ходу и другую.
– Чаво ты? Чаво?
Парнишка заглядывал в буфет, в ларь, отворял шкафчики, высунул голову на террасу дворовую, не поленился присесть и, приподнимая край длинной с кистями скатерти, заглянуть под стол.
– Да, чаво надо-то?
– Где она?
– Хто?
– Греча, говорю, где?
– …Так ты девка?!
– Мешок отдавайте!
– Ага, чичас, отдам вот. Фигу видишь?
– Я ему одному, а он тут баб развёл…батальон.
– Так ты эта… Мировая революция?!
– Барышень себе…кудластых…заводить…фребеличек, детоводиц… И гречку мою жрать?..
Тонька сдвинула Липу локтем и, выскочив в коридор, бросилась к чулану возле девичьей. Чулан оказался незаперт, и за порожком там притулился искомый мешок. Обе девушки громко взвизгнули: одна победно, другая в негодовании. И дальше пошла меж ними упорная борьба за добычу. Одна, наклоняясь, через порог тащила увесистый куль, другая, задом двинув по кожаному плащу, откинула в сторону соперницу, руками ухватилась за мешковину и потащила куль обратно в кладовку. Но соперница очухалась от неожиданного приёма, двумя руками толкнула хозяйку мешка в плечо, и та отлетела по коридору до двери в зал. Мешок увальнем завалился на сторону. Шпагат пеньковый развязался, но ещё держал горловину. Ударившаяся об дверь, казалось, и про гречку забыла, завелась от обиды. Кинулась на соперницу, фуражку сбила, искала волосы – уцепиться: косы срезаны. За ухо схватила, за воротник, потащила верандой к выходу. Обе упирались, сопели, снова в дверь бились, отходили от неё тяни-толкаем, возвращались, не размыкая рук. Крепконогие, широкобёдрые, примерно одного роста стояли друг против друга с перекошенными лицами, жаркими щеками, слезами в глазах и не уступали. Одна за ухо тащила голову соперницы к коленям. Другая, ухватилась за чёрную косу и тоже тащила вниз. Пыхтели. Хрипели. Тонька изловчилась винтом и вывернула ухо из цепкой руки, а сама локтем правым ударила соперницу в лицо, куда-то в скулу, кажись. Тут дверь из зала внезапно распахнулась и разделила дравшихся по двум сторонам. На пороге стоял бледный парнишка с волнистым пшеничным чубом, с редкой бородкой, одетый по-домашнему, в исподнем: мятой рубахе и кальсонах с развязанными веревочками на щиколотках. Под чубом лоб перетянут свежим бинтом.
– Тонечка?!
Девушки опешили, застыли с громкой отдышкой. Первой опомнилась Тоня, едва взглянув на парня с перевязанной головою, подхватила мешок за шпагат и победно потащила к выходу. За угол веранды поворачивал змейкой след гречневых ядрышек.
– Чего тут у вас? – спросил гость.