Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 148)
– Там много чего ещё. Представляете, Шуша, какою рукою это выведено? Не перевелись на земле люди, Слово несущие.
– А какою рукою, Артем Артёмыч? – девушка пыталась наклониться так, чтобы помимо лица спросившего разглядеть сверху и лицо отца.
Но отец, как назло, откинулся спиною к стене, и тень от верхней полки скрывала его фигуру по пояс, оставляя на свету только замкнувшиеся в замок пальцы рук на сведенных коленях.
– Евгений Лаврович, вот молодежь не представляет, но мы-то с вами – почти ровесники, люди пожившие, повидавшие, нам-то понятна глубина, редкость, – говоривший вытер вдруг вспотевшую лысину носовым платком, будто четверть часа назад не помнил о нем, протирая стекла колыхавшейся шторкой. – Мне по роду занятий приходится вычитывать несметное количество строк, пока найдешь слово, наотмашь бьющее, обжигающее, сердце пристыдившее или примиряющее с непоправимостями жизни, обнадежившее. Я работу золотоискателя люблю. Но читать ненавижу. Издержки работы издателя. И дня не смею пропустить. Не читал день – вроде как поистратил зря, не намыл.
– Книга – дух, книга – душа, воздух. Так отец мой говорил, Лавр Лантратов.
– Да, деинька так говорил…
– А у меня оскомина книжная, знаете откуда? Со студенчества, с филфака… Ты прочти-ка тысячу страниц за день. И в нынешний отпуск дал себе слово: ни одну рукопись в руки не возьму, ни одну книженцию не открою. Сначала держался. Экскурсии там, солнечные ванны, душ Шарко. Но окружение, знаете ли, санаторское не способствует. Окружение подвигло к уединению. Люди искусства… Все великие, вот все, даже не через одного. Через неделю стал с рассвета от тех мудрых ликов и благолепных разговоров сбегать и объявлялся в апартаментах за полночь. Меня даже выселить грозились. Но потом оставили в покое. И скитался по городку, у моря часами блуждал. Вот лысина репою запеклась. Пару романов в уме сочинил. Про наше издательство, но оба почему-то на шеридановскую «Школу злословия» походят. И устал отдыхать. Жена телеграммами закидала: скучает. Решил раньше в столицу сорваться, не догуляв неделю. Сдал билет в «СВ», чудом удалось достать в прицепной вагон. И буквально за день до отъезда в руки мне совершенно нелепым образом попадает вот эта вот вещь. На последней странице инициалы
Артем Артемович бережно ладонью ощупывает тетрадку, как будто пытается убедиться в ее вещественности, разглаживает загнувшиеся кверху уголки страниц. Шуша в «отпускном» сарафане ловко, как юнга, спускается сверху на нижнюю полку. Накинув кофточку на голые плечи, усаживается рядом с отцом. А прижавшись к пижамному плечу и подсунув руку под отцов локоть, с трудом размыкает сжатые «в замок» его пальцы.
– А что за нелепая история?
– Да принялась там за мной одна дамочка увиваться – раскрахмаленная. Каюсь, поначалу, как бес попутал, загляделся в синие очи. Но потом мне сосед по палате, старикашка, так себе лирик, доставляет слушок-с. Активные наши литфондовские дивы, бухгалтерша и профсоюзная лидерша, женсовет, ядрёна корочка, решили, отшельника проучить. Это меня. И вот той самой синеглазке доверено обольстить зазнайку, как опровергающего их постулат о стопроцентной неверности мужского курортного населения законным женам.
– Что же, устояли? – поинтересовался Евгений, не выбираясь из тени.
– Представьте, устоял. Они мне свидание с синеглазкой устроили возле куртины. А я начеку. Сидели на уединенной скамеечке. Лавр благоухал. Жара египетская. Синеглазка обмахивается, кофточку расстегивает. Вот-вот с обмороком ко мне в объятья завалится. А лавр шевелится и благоухает. Тут я на лавку вскочил и как заору первое в голову пришедшее – из Гаудеамуса: Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus!
В купе встревожено заглянул проводник, зардевшийся свежими пятнами, и тут же захлопнул металлический замок двери. Рассказчик продолжил.
– Синеглазка вмиг очухалась, пальцем у виска покрутила и бегом тропинкой к корпусу, кофточку на ходу застегивая. А из кустов лавровых такой прононс рязанский раздался, что и в колхозной скотобойне не слыхивал. Слез со скамейки. Вижу лежит тетрадка, какой дамочка обмахивалась. Вот ту ночь я не спал. Оторваться не мог. Я же его всю жизнь искал, человека такого.
А утром вызвал с гимнастики бухгалтершу и профлидера, объяснил муку свою. Они вошли в понимание, отыскали синеглазку – оказалась местной парикмахершей. И почему парикмахерши вечно сами с какими-то непотребными прическами? Вобщем, выяснилось, тетрадку забыл в кресле один отдыхающий, вроде бы, поэт. Потому что, когда она его под полубокс стригла, он ей всё Есенина, Блока зачитывал, а после на свои перлы перешел. Объяснил я ей, как важно найти хозяина той тетрадочки. В обед у столовой всех мужчин после сорока по полубоксам отлавливали. Народ эпидемию заподозрил. И что думаете? Нашли-таки. Он, правда, от нас чуть наутёк не пустился; такими алчными взглядами мы в него вперились. Но оказался вполне приличным человеком, чего не скажешь о нем, как о поэте. Стишки эпигонские, дрянь стишки. Оказывается, тетрадку заполучил как нагрузку к призу в шахматной партии. Играли они с одним…временным трезвенником. Тот часы проиграл, панаму новую, галстук и вот тетрадку эту. Поэт собирался из беллетристики, как он выразился, чужие крупицы извлечь и слепить собственную нетленку. А вот зачем ему панама чужая нужна, не скажу.
– И шахматиста нашли? – не выдержала, забегая вперед, Шуша. Евгений Лаврович вдруг легко рассмеялся.
– К вечеру. Обнаженным и едва живым. Обобрали его, видимо, партнеры по доске. Поэт говорит, не осталось ни парусиновых тапок, ни рубашки, ни майки. На трусы сатиновые, правда, не польстились. Если б не мы он так на лавочке и заночевал бы. Ночи-то теплые. Но гнусная мошкара места б живого на нем не оставила. Когда привели гроссмейстера в чувство, кончился сеанс в кинотеатре. У нас там день танцы идут, день кино крутят. Одинокий народ расходился по корпусам, а парочки на берег шли. Так оказалось, утром накануне шахматист играл партию с молодым дарованием, мальчишкой, заглянувшим на санаторную кухню к тетке-поварихе.
– И повариху отыскали? – Шуша прыскала со смеху.
– Шурочка, с Вашей стороны, это не комильфо. Целый день поисков и такое фиаско…
– Провал в финале? – уточнил Евгений.
– Повариху знал шахматист. На опохмел ему я подкинул. До её хибарки добрались довольно быстро, улицею все вверх и вверх, мимо калиток сплошь с табличками «Злая собака». Там на распев тявкали какие-то болдыря и выборздки, будто одна и та же перебегала от плетня к плетню. Где вино в разлив дают, утерял я шахматиста. Дом поварихи стена в стену с кафе-шантаном. И тут знатно облаен. Повариха расспросам не удивилась. Тетрадку не опознала, а парнишку племянником признает. Но юное дарование тем же днём отправили то ли в «Орлёнок», то ли в «Артек». Ну, тут уж я сдался. И кто бы на моем месте не сделал того же? До поезда оставалась одна ночь. Теоретически можно было бы пройти весь город, спуститься сверху почти к берегу моря, дальше снова подняться – на бугор, отыскать смотрителей маяка – родителей мальчишки, добраться до лагеря…Но что-то меня остановило. Иногда, знаете ли, стоит опустить руки.
– Может, та рукопись не стоит подобных усилий? – Евгений улыбался, переводя взгляд с Артем Артёмыча на краснорожего проводника, снова заглянувшего в купе.
– Отдыхайте товарищи…отдыхайте.
– Нет, не то. Какое-то странное ощущение предчувствия: не время, мол. Полезешь, а яйца нет в ларце, а иглы нет в яйце… Из рук уходит. Жизнь научила: оглядеться, оправиться. Может, парнишка сам объявится? А? Но ведь так не бывает. Уехал в пионерлагерь. Стоит сейчас на линейке. Даже имени не знаю.
– Славик.
– Что Славик? – Артем Артёмыч взглянул на собеседников, цепко, сощурясь, не поняв, но будто догадавшись. – Ага… вот оно, началось: «И иудеи требуют чудес, и еллины ищут мудрости». Пододвигает жизнь, пододвигает…
Отец и дочь улыбались, сдерживаясь и едва не хохоча.
– А собачку поварихину зовут Гай. Он сын Цезаря – сторожа на маяке – тоже знатный пёс.
– И хозяин у Цезаря хорош. Морячок с траулера.
– Пап, ну причем тут морячок?..
– Так-так…ждал чего-то такого-эдакого. И вот попутчики…Целая история получается.
– Пап, можно я? – Шуша, не дожидаясь согласия, затараторила. – Мы спонтанно собрались. Лето у нас гибельное вышло: двое похорон. Опущу, потому что о том бегло не смею. Приехали дикарем, устроились. Комнату сняли у смотрителей маяка. Дружная семья, муж с женой, старший сын на тральщике ходит и младший, шестиклашка. Родители его нарочно к шахматам приохотили, математику подтянуть. Я его натаскивала вечерами. Тетрадки у него есть такие вот, в коленкоровых обложках, как эта, папкина. А инициалы Е.Л.Л. – Евгений Лаврович Лантратов. Вот он Вам – собственной персоной. Гравёр.