Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 131)
– Будет. Не увильнём.
– Я на меже.
– Ну, ты-то. Не верю. Дина и та выбрала сторону. Ты-то!
– А что я? Театр… И вся жизнь до Костика – сплошной кардебалет. Не могу вспоминать. Стыдно.
– Как у тебя с Леонтием Петровичем? Налаживается?
– Не люблю медицины. И терпеть не могу докторов, за исключением папы. Слышишь, дождик шлёпает в окно, как неуверенный младенец босыми ножками?
– Пойти, проверить мальчика.
После кабинетной тиши, где мирно посапывал Толик, на крылечке показалось шумно и беспокойно. Дожди даны и даримы. Вита куталась в крупной вязки шаль, ёжилась и до рези в глазах вглядывалась в тени изгороди: не идёт ли. Но никто не шёл. Фонари в тупике снова не горели. Неосвещённый, пустовавший флигель под завесой дождя казался приземистым игрушечным домишкой рядом с Большим домом. Бочка под жестяной трубой переполнилась, вода из неё, пузырясь и хлюпая, хлестала на отмостку и шла широким ручьём на открытую лужайку палисада, где косил траву спорый колкий дождичек. Деревья и кустарник осыпались крупными бусинами дождя. А на небе ни просвета, ни щелочки, одна чёрная, слабо натянутая от края до края, провисающая парусина. И через весь этот шорох, шуршание и хлюпанье наползает жуткая надмирная глухота. Глухота неизвестности.
Вернувшись в тепло комнат, Вита застала Мушку спящей. Укрыла одеялом, как только что, заботливо и ласково, укрывала дитя на кожаном диване кабинета. И теперь, без дел в руках, без необходимости держать себя перед Костиком или вести разговоры с подругой, вдруг ощутила пустоту и звенящую зуммером тревогу. Ноги сделались слоновьими, заныли в икрах. Когда наступает время бездействия, человек невольно склоняется перед Святителем. Бессильные просят сил у Силы: обрати взгляд на души Твоя.
Сперва стояла на коленях перед образом Нерукотворного Спаса, просила не оставить без призрения раба Божьего Лавра во царствии Сим. Рассеивалась вниманием, отвлекалась мыслями от лика. Стыдилась, возвращалась обратно, просила прощения за рассеянность. Но вновь вспоминался Лаврик на переполненном вокзале, встревоженные глазёнки, тонкая шея, не сдающаяся гордая посадка головы. Лаврик – у Политехнического, удивлённым лицом повернувшийся к ней, не верящий встрече. Лаврик – увозящий от Логофета, тёплым взглядом утешающий: ничего не бойся со мной, всё будет хорошо. Лаврик – счастливо уставший, совершенно не имевшей гордыни, за одну поворотную ночь решивший, казалось, неразрешимую задачу.
Вернулась к сборам: собрала сорочку, лиф, чулки, юбку. Завертелась по комнате, вспоминая, что хотела положить в саквояж. И ничего не могла вспомнить, не шло в голову: ни молитвы, ни сборы. И сил оставалось лишь пойти на слоновьих ногах в кабинет, присесть там и затихнуть, прикасаясь к его вещам. Сосредоточиться на одном, превратиться в часовой механизм или в игрушку – «медведь и кузнец», раскачиваясь: вперёд – назад, вперёд – назад. И внутри себя ощущать пустые качели, рассекающие воздух. И не чувствовала, как затекает спина, как до боли сжимает запястья. Только сосредоточенно раскачивалась маятником: вперёд – назад, вперёд – назад. И просила защитить своего единственного, кому сейчас, должно быть, в ту самую минуту, вот в ту самую минуту грозит опасность от нераспознанных врагов его.
Вперёд – назад, вперёд – назад.
«Дивен Бог. Услышь, Господи, голос мой. Тебе рече сердце моё… Ты – Бог, судящий их на земле. Они думают, их никто не слышит… А Ты осмеёшь их… Не убивай их, чтобы не забыли они закон Твой. Рассей их силою Твоею… Но порази Крестом Своим борящихся с ним, да разумеют: велико может православных вера. Господи, не минуй меня бедами, его оставь. Господи, не уведи его, ему жизнь оставь. Я покоряюсь неизбежному, но сохрани его живым. Дай ему силу и крепость. Ослаби, остави, отпусти. Боже, согрешения его, вольная и невольная, иже в слове и в деле, иже в ведении и в неведении, иже в уме, и в помышлении, иже во дни и в нощи, вся ему прости… Научи меня оправданиям Твоим. Прими молитву обо всех ожесточённых сердцем. Господи, Господи, всё же ведь все мы Твои, все – в Тебе, все – о Тебе, все – Твои, помни нас».
Дождик шлёпает в окно, как неуверенный младенец босыми ножками.
– Сестрица, слышишь, сестрица! Что с тобой? Ты заболела?
– Толик, ты почему босиком?
– Зачем качаешься, как Ванька-встанька?
– Иди ко мне в кресло. Вот, укрывайся шалью. Разбудила я тебя?
– Я давно не сплю. И слышал. И понимаю. Я – большой.
– Что ты слышал?!
– Ты поплачь, сестрица, глыбко поплачь. Дяденька Роман на Небесах, к Боженьке ближе. Что же горевать? Даже я давеча поплакал, а больше не стану. Или ты из-за братца? Лаврик скоро в окошко постучит, вот увидишь, и пойдём ему отворять. Потерпи Господа, и да крепится сердце твое, и потерпи Господа – так дядюшка говорил.
Вита обняла стриженную головёнку с двумя рыжими макушками, прижалась щекой и действительно вдруг заплакала, кротко и неудержимо.
20
Варфоломеевская ночь
Жутко тихо.
Как зашли, по обычаю поклонились иконам Спасителя, Девы, Николы, Илии, как старым знакомым, мимо которых не проходишь, не раскланявшись. Так и шли гуськом за встречающей свечкой Лексея Лексеича. Теперь протодиакон в алтаре. Там теплятся свечи, должно быть, не меньше трёх-четырёх, потому в щели вдоль царских врат струится шёлковой нитью свет. С четверика до солеи Лавру несколько шагов. За спиною Крест Распятия и высокие стрельчатые проёмы окон, в какие нещадно хлещет дождь. Звук ливня не доходит сквозь двойные рамы с ажурной решёткой. Впереди, напротив, саркофаг с мощами святого. Столько раз молиться тут рассветными службами, днями, и никогда не замечать гробного беззвучия рядом.
Жутко тихо.
Священная тишина. Из алтаря ни звука. Страх делает взрослого ребёнком. Ужас зазмеился на спине. Рука сама потянулась ко лбу:
Из правого придела со спуском в подклет слышатся неровные шарканья: там с чем-то возится Подопригора. От солеи Лавру, ожидающему протодиакона, сперва был заметен светящийся вдалеке огарочек в руках Филиппа. Потом огарок ли потух, Гора ли свернул за печь изразцовую, отработавшую всю зиму и замолчавшую до следующих холодов, тут-то и наплыла полная тьма. Потеряв из виду плывущий слева огонёк, Лавр держался взглядом за светящуюся алтарную нить. Груз тишины. Как тяжела бывает тишина. Лексей Лексеич просил в средней части огня ночью не зажигать. А огонь у него в алтарной мог показаться кому случайному не столь необычным: делают святые отцы своё дело в поздний час. Старичок любил повторять: тьма даётся задаром, а свет – с усилием.
Протодиакон отпустил сынов до прихода двоих мирян. Сам заканчивал оставшееся и ждал Колчина с ребятами. Лантратов и Подопригора пришли вовремя, но вдвоём, без инженера. Отодвинув засов на калитке, спешно прошли в храм. Не знали, что сторожка пустует. Буфетов сторожа отослал с вечера, сославшись на сынов, мол, за него подежурят. Лаврик отдал Горе приготовленную сафьяновую коробку с кортиком лесничего – предмет ценный и больше казачку подходящий, чем реставратору. Дорога на Дон долгая и, кто знает, в какой непредсказуемости может понадобиться такая вещь, как кортик с рукоятью из буйволова рога. Колчин изрядно запаздывал. Решили действовать втроём, запершись изнутри. Инженер загодя получил ключ от дьяка.
Действовать. Но Лавр бездействовал. Подопригору протодиакон отправил в подклет, а Лавру указал куда-то под ноги за спиной: «Здесь два места. И третье – ручная кладь». И когда свеча в руках дьячка уплыла на амвон, захотелось нащупать, что за два места. Повернулся и почти тотчас натолкнулся на что-то увесистое на полу, споткнувшись и едва удержав равновесие.
Возле лестницы за печью вновь послышались шорохи, бормотание, сверкнул огонёк. Чирканья спичек не расслышать с такого расстояния, но заметно искрение. Тут же полная темень. Должно, у Горы тяжёлая поклажа, одному тащить несподручно. В подклете как в остывшей преисподне, ни искорки. Лавр обернулся на алтарь и, увидев незыблемое свечение нити в щели, решился пойти на подмогу Филиппке, продвигаясь в темноте по наитию. Примерно под северным концом хор и есть поворот к печи и спуску в подклет. А на хорах над входом в придел едва угадывается блестящая балюстрада, отражающая блики мокрых стёкол верхнего яруса.
На повороте левой рукой нащупал гладкую поверхность керамики, закруглённый бок печи. Сразу в глазах, наполненных тьмою, возникла привычная цветная картинка: зелёно-голубые весёленькие кирпичики, горка полешек под чугунной дверцей, иконы Святителя Николая: справа от печки Никола с мечом в руках, слева – Никола Мирликийский молящийся, а в углу рядом со ступенями вниз подсвечник напольный.
– Чёрт, чёрт…
– Негоже в храме нечистого поминать… Чего ты, Гора, давай подсоблю.
Филипп затих.
Лаврик до рези в глазах вглядывался в темень безоконного придела. Ни бликов стёкол, ни блеска балясин, ни фитилька. Впереди еле угадывались очертания согнутой фигуры. Из лаза показался, чего мешкает?
– Подсоби, – просипел голос из подклета.
Лавр наклонился вперёд, нащупал чужие руки и ткань не связанного по горловине мешка. Втащил поклажу за горловину с последней ступени на пол придела. За поклажей, отдуваясь, поднялся и человек.