Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 117)
Вита испытующе взглянула, пробуя понять, перед кем выступает её собеседник: не толпа ли пасомых ему мерещится в её лице. И как раздражает эта новая его привычка грассировать – зачем он так коверкает язык, модно, что ли, говорить «под Ленина»? Из фата в шута. Под внимательным взглядом собеседницы Вениамин Александрович будто бы отрезвился.
– Не стану впадать в патетику. У нас в обновленчестве, к сожалению, всё пошло не в ту сторону. «Хлебные» места захватываются, бесталанные выдвиженцы пьетендуют на роль в исторрии, хотят попасть под перо Иловайского, застыть в веках. Отсюда подсиживание и доносительство.
– Не попадут. Иловайский прошлой, революционной зимой скончался.
– Аминь. Нездоровое соперничество даже в новой церковной иерархии. Представьте, на днях меня невосстановимо опозорили перед публикой. На очередном диспуте прямо на сцене извлекли документ, подписанный мною просто, как памятка, формуляр действий для обновленческих миссионеров в губерниях. Там подрробно разъясняются меры, которые должно применять к староцерковникам в случаях их отказа от перекочевания приходов в обновленчество. Одна из мер – это немедленное обращение к органам власти и непосредственно к ЧеКа. И вот на том диспуте оппонент-старовер меня обвинил, так сказать, в сотрудничестве с чекистами. Сделали из фитюльки сенсацию.
– Вениамин Александрович, так Вы не подписывали того формуляра?
– Отчего же не подписывал, мадмуазель? Что за нелепая наивность? Естественно, подписал. Но зачем же прилюдно вскрывать подоплёку, обнародовать? Есть же правила игры на политических диспутах. Непорядочно. Кто же мог предположить, что мой оппонент – раскольник – окажется столь неразборчив в средствах! Какие-то дикарские методы: правдой тыкать. А теперь неприятности с ВЧК. Меня подозревают в умышленном раскрытии секретной информации. Говорю же Вам, Вивея Викентьевна, круговой заряд неприятностей. В «Живой церкви» недруги обскакали. Сана хотят лишить. Должность в Казначействе уплыла. С Марианной разрыв. Чекисты заляпанным сапогом наступают на светлую ризу мою. Я пережил дрогнувшие ночи. И кто бы на моём месте не дрогнул? Но миришко христианский ответит мне за это.
– А не поделом ли, Великий Логофет? Не заслуженно ли?
Руденский опешил, возмутился последним замечанием визави, и девушке причину завершения неприятного экскурса не пришлось выдумывать. Расстались, немедля и не прощаясь, Логофет выскочил из столовой первым, потом неспешно вышла Вита. Унылый дождик, начавшийся к вечеру, окропил Неглинный проезд с нелепым каменным рабочим на барельефе Фирсановского пассажа, и вывеску «Дирижабльстрой», и зданьица-шкатулки на улице Эжена Потье, и Салтыковский переулок, казалось, – окропил полгорода, полсвета.
Виту, укрывшуюся палантином поверх пиджачка, спешно нагнал Руденский. И на ходу, сниженным тоном просил извинений, относя некоторую грубость и вспыльчивость поведения на счёт крайне тяжелой личной ситуации. Был милосердно прощён. Расставались
«Прощайте. Распрощайте. И под занавес, милая Вивея, не умолчу. Сирота, что я просил в дом взять, мышеглотательница, наушничала мне. А Лантратов Ваш – пустышка. Обыкновенный, слишком обыкновенный. И палантин выбросьте, черезчур мещанский».
Ветер встречный и сквозняк из проходной арки облепили тело одеждами, заставили убыстрить шаг. «Под занавес». Артист. Надо же, грассировать перестал. Едва подумалось, вполне сносный, когда не юродствует и не ёрничает, и вот напоследок гадостей наговорил. В нём будто два человека: один – сильная личность, с внутренней позицией объективной правды; другой – перевертыш. Одному, даже путем поражения в правах, удается защитить собственное «я» и сохранить свое нутряное, сокровенное, неприкасаемое. А другому предстоит разувериться в самом себе, сломаться. Что выберет? Или выбрал? И вот он уже не герой, не победитель, а проигравший, потерявший себя имярек. И всё одно, человек нелишаемый жалости. Что же заставляет его грозиться расстрелами? Что же, что так его гонит из страны, из столовки, из рясы, из обличья Великого Логофета? Страх? Иудин страх. Он покровителей своих испугался.
Дорогу домой Вита не запомнила, столько поражающих мыслей крутилось перед ней: Руденский – информатор ЧК и признаётся в том, как в малозначащем; Сиверс выдан своей давней знакомой Марианной, нынешней пассией Логофета; властью готовится назначение нового Синода. Хотелось, чтобы её голову кто-нибудь взял холодными руками и удерживал, пока не добудется ясности мыслей и логики рассуждений.
Но и дома не вышло сосредоточиться.
– Липа, а давно ли ты видела Руденского?
– «Красного попа»? Так с осени, поди, не видала.
Всполошённая Липа тут же кинулась передавать «своё»: тревожащие мысли об очередном происшествии. Перед сменой на водонапорной станции к Лантратовым заглядывал Гора, взбудораженный ночным случаем. Договорились они с братьями Буфетовыми – алтарником и псаломщиком – ночами походить в караул на кладбище при церкви. Холода серьёзные стоят, хоть и весна календарная в правах. И слободской народец, за зиму растащив в округе все заборы, лавки, брошенные баньки, собачьи будки, повадился воровать на погосте. Сторож Калина, по возрасту ли почтенному, по болезни или со страху, однажды проглядел воришек-супостатов. И утром в день Жён-Мироносиц обнаружилась пропажа двух крестов на могилах с краю от входа. Вышли на дежурство. Видать слух о стражниках вперёд ветра по слободке разнёсся. Первую ночь алтарник не спал, изредка забегая к Калине в сторожку согреться – никого. Во вторую ночь псаломщик бродил меж оградок с колом на плече – никого. А в ночь караула Подопригоры на кладбище заявились двое. Гора в засаде засел. А как пильщики прицелились к здоровому кресту надмогильному, так побежал с рогатиной на врага, в окно сторожки набегу стуканув. Тут и Калина выскочил с лопатой снеговой. Ночные тати изгнаны, отдубашены черенками. А караульщикам достались брошенные на поле брани пила-двуручка и топорик с щерблёным топорищем. Наутро протодиакон вывесил на церковной ограде объявление «Приходское общество просит мазуриков-крестокрадцев не беспокоиться и оставить посягательства на кладбищенское имущество. Храмовая территория находится под охраной прихожан и Господа Бога».
– Да-к как же ты не испужалси-то? – дознавалась Липа у Горы.
– Кого? Воров-то?
– Да, не воров. А мертвецов-то?
– Ну, так покойники со мной в карауле стояли.
Липа восторгалась подвигом казачка своего, и горевала, что вовремя о страже той, ночной не знала. Ну, подсобила бы, не подсобила, а помощи Божьей просила бы для него. Рисковал смельчак. Тати ночные на всё готовы. Нынче со склада куб дров на корню под мильон стоит, прибавь распилку, укладку, развозку. Вот и идёт народец по городу, по округе. До могилок дошли, супостаты.
Едва герой её ушёл заступать в смену, на саму Липу свара свалилась. И что так странно устроено, всякий раз лихо в одиночку на неё нападает, когда чудиков дома нет.
Проводив Филиппа и не теряя времени, Липа уселась писать записки. Старательно выводя буквы и от усердия выставив наружу кончик языка, написала две: одну – «ехать», другую – «не ехать». Обе бумажки скатала в одинаковые трубочки, влезла на приставную скамеечку у себя в светёлке и закинула записки за образ «Похвалы Божьей Матери». Спустившись, помолилась земными поклонами. И снова полезла в красный угол. Достала одну скруточку. Не успев развернуть, услыхала сильный шум на дворе. Швецы вернулись. Заходили в помещение клуба шумной ватагой и под гармонь. Но предводительница их стихла, смотрела испуганной кряквой и, спешно пересекая двор, переваливаясь, старалась быстрее спрятаться во флигеле. И даже разбираться с жителями Большого дома по поводу пропажи не вышла. Швецы пошумели на дворе, препираясь и обвиняя хозяев в исчезновении красок, бумаги, жестяных кружек, кумачового полотна и всякого мелкого скарба. Да в перебранке сообразили про свою оплошность. Липа довольная победой: дом без призору – яма, неча затюремщиков пускать. Вернулась на кухню, бесцельно закрутилась на одном месте, припоминая, что недоделала: стряпню или стирку. И тут догадалась, достала записку из кармана, глядь – «не ехать». Всё так, всё так, что девке навязываться, коль парень не зовёт. Эх, Хвилипп, Хвилипп…
У вернувшейся к тому времени Виты пересказ последних событий не встретил понимания: не до швецов теперь, не до кружек и даже не до крестокрадцев. Липа недоумевала, что перекрыло её новости.
Виту пугало подспудное ощущение беды, подкрадывающееся и обездвиживающее своей неизвестностью. Будто страшное подступило вплотную и неясной перспективою затмевает житейские неурядицы. Казалось, грядут дни, когда ни бюргер, ни бюргерша не выйдут из домика. Ежедневно, три года как, ожидали плохого: прихода новых обрушающих жизнь событий, изредка отвлекаясь на блеснувший свет праздника, милости Божьей, глаз чистых.