Галина Гордиенко – Большая книга ужасов — 46 (страница 6)
Такие жили в каждой деревне. К вящим[7] приходили с болячками, с бедами, и они действительно помогали. Другой-то помощи в те времена не было.
Вот как-то в нашей деревушке у одного из охотников родился сын. Мужчины в те тяжелые годы гибли часто, их не хватало, и деревня любому здоровому мальчику радовалась безмерно. Ведь это означало: скоро на лесные тропы выйдет новый охотник, ловитва[8] станет богаче, и призрак голодной смерти отодвинется еще дальше.
Но в тот раз деревня просчиталась. В невинное дитя словно злой дух или вельзевел[9] вселился!
Пакостник рос невероятный. Все от него страдали: и стар, и млад. И каверзы у мальчишки были совсем не детские, какие-то изощренные. Никого не щадил, паршивец! Слаще меда для него чужие слезы. Отметником[10] становился в деревне, зазором[11] для отца-матери.
Чего только с ним не делали! И зазрили[12], и вицей[13] лечили – все без толку. Мальчишка лишь озлоблялся сильнее. Уж и в родном доме от него не знали куда спрятаться.
И подстраивал же хитрец все так, что и не доказать ничего!
То на старую мать вдруг котелок с кипящей кашей навернется; то на ловище[14] у кого-то из дядьев в самый ответственный момент рогатина надломится, будто кто заранее подпилил; то в постели малого какого гадюка лесная цапнет, как в хате оказалась – неведомо; то в соседский жбан с молоком кто навоза подкинет…
Деревня стоном стонала, вот только – кому забедовать[15] – то, как бороню[16] держать?
Главное, мальчишка как-то так себя вел, что все понимали: он это. Но ведь за руку не схватили!
Как-то раз чаша терпения людского все же переполнилась. Мальца одного, годков трех, не боле, мерзавец в колодец толкнул. А можа и не толкнул, кто теперь скажет?
Точно одно: когда дитя тонуло, да захлебывалось, да на помощь звало, этот Панаска и с места не сдвинулся. Стоял рядышком, да еще и насмешки над бедным младенцем строил.
Хорошо, дед древний у открытого окна на лавке дремал и все слышал. Помочь, конешное дело, не смог – обезножел давно, – но хоть людям вечером правду поведал. А то опять бы вывернулся, стервец!
Вот тогда-то женки собрались со всей деревни и потащили мальчишку к мудрой старухе. Мол, выручай, мочи уж нет терпеть – эдак он всю мелочь на селе перетопит!
Панаска-то выринуться[17] пытался, да куда там! За выю[18] бабы вели, едва дышать мог.
Волила[19] травница с ним, с Панаской, поговорить, узнать – нельзя ли обойтись без крайней меры? – да всуе[20] все. Уж очень испорчен оказался мальчишка.
Только вот убить, душу живую навеки сгубив, Мудрая так и не решилась. И мать-отца его бессчастных[21] пожалела. Долго молчала, долго думала, потом сказала:
– Злобы в тебе, отрок, немерено. И в мир пускать таким никак нельзя: беды не оберешься. Однако и живота лишать тебя невместно, как и грех на душу брать великий. Попробую, что ли, иначе помочь, авось время тебя исправит.
И взмахнула травница, ведунья старая, руками.
Тут такое, дроли мои, началось, простыми словами-то и не опишешь. Да борзо[22] – то как!!
За окном вдруг середь ясного дня молонья сверкнула, да гром загремел страшно-престрашно. И гавраны[23] откуда-то к дому слетелись – мрачные да строгие. И емшан[24] у завалинки уж так остро запах, уж так тревожно…
На дворе завизжали перепуганные женки. А на скамье, где только что сидел мальчишка, лишь кучка старого тряпья и осталась.
Подошла к тем лохмотьям Мудрая, пошарила в них, да и извлекла на свет божий куклу. Тряпишную, другие в те времена в наших краях не водились. В шутовском колпаке с бубенчиками да в багрецовом жупане[25]. Повертела в дланях[26], рассматривая, да грустно вздохнула: и щеки красные, и нос большой, и рот до ушей, а глаза все одно злыми кажутся.
Старуха помолчала, что-то обдумывая, и сказала шуту тряпочному:
– Всю свою жизнь мелкоте нашей ты, Панаска, одно горе нес да слезы. Теперь смех вызывать будешь, урок твой таков. Да злость-то свою сховай подале, отрок бессчастный, ведь мальца напугаешь да урока не сполнишь… тогда беда! Ведай – каждая детская слеза болью дикой для тебя обернется в сердце несуществующем…
Кукла эта – клетка для больной души твоей, разумеешь, Панаска? Нерушимая клетка! Разве невинное дитя вдруг ее в огонь весенний бросит, когда лядина[27] зеленью свежей покроется, а старая ее одежина кострищем ясным займется… Только и тогда тебя, Панаска, вряд ли в ирии[28] ждать будут!
Времени у тебя теперь с избытком, думай, отрок, авось и научишься людей любить. Без этого жить на земле тяжко, да и незачем…
Тряпочный Панаска, ясно-понятно, безмолвствовал. Ведунья еще раз осмотрела смешную игрушку и произнесла:
– Слушай меня внимательно и запоминай, повторять не буду. Это последнее, что ты от меня услышишь. Дальше придется остаться наедине с собой да с собственной совестью.
Помолчав, старуха сурово закончила:
– Быть тебе шутом гороховым, Панаска, до тех пор, пока не попадешь в руки мальчишки более испорченного, чем ты сам. Тогда-то и поменяешься с ним местами. Бессчастный займет твое место, ты – его. Надеюсь, к тому времени ты все же человеком станешь.
Мудрая поморщилась, сомневаясь, но все же сказала:
– Правда, есть и другой путь… Ежели любы к роду людскому в тебе проснутся, то и сам проснешься с брезгом[29] не в шуте тряпошном, а в теле собственном, молодом и крепком, да жизнь свою проживешь, как каждому человеку положено…
Сказала так, да и завернула куклу в старый платок. А весной выменяла у бродячего торговца на бусы из камней самоцветных. Так и пошла бродить по миру эта игрушка.
Долго бродила, очень долго, да вот с сотню лет как вернулась с одной семьей в нашу деревню. Судьба, видать, Панаскина такова!
И осталась там. Вся наша ребятня ею переиграла, кто только в руках не держал! А вот теперь шуту тряпошному в нашем селе места и нету – детишки-то повыросли, да и поразъехались по всему миру, кроме стариков, никого в деревне, считай, не осталось. Что там игрушке делать? Ей в мир, ребятки, надобно. Мало ли, вдруг да древнее заклятье и сработает, ежели сказка правдива. Нельзя лишать Панаску надежды, несправедливо это!»
Так Динкина бабушка закончила свою невероятную историю, а пораженные ребята все молчали. И тишина казалась напряженной, тревожной.
Наконец старая женщина встала. Положила клоуна на стол и мягко сказала:
– Вольному воля, хорошие мои. Сказочка страшненькая, а что в ней правда, что нет, решать вам. Понимаю – не хочется дарить такую игрушку кому-либо! Откажетесь, ничего страшного. Вернется кукла со мной в леса наши, а может, просто забуду ее где в сквере на скамейке… Да, так оно правильнее будет!
И Динкина бабушка вышла из комнаты.
Глава 6
Будто сегодня из мастерской
Дверь за ней захлопнулась, но никто из ребят даже не пошевелился. В окончательно сгустившихся сумерках едва угадывались неясные силуэты. Тишину гостиной нарушало лишь учащенное дыхание пятерых человек.
Рассказанная сказка все еще держала ребят в своем плену. Оставленная на столе тряпочная кукла будто притягивала взгляды.
Первой пришла в себя Лена. Решительно тряхнула белокурыми прядями, бросила на друзей растерянный взгляд и пробормотала:
– Ничего себе историйка!
Своими словами она словно сняла с друзей странное оцепенение. Завораживающее действие сказки было прервано, и ребята смущенно переглянулись.
Им стало неловко.
Поддаться на дурацкую басню, как маленьким!
Первой поспешила согласиться с подругой Дина.
– К-кошмарненькая, – пролепетала она и нервно начала теребить кончик длинной косы.
Светлана молча кивнула. Сергей криво улыбнулся. Гришка жизнерадостно крикнул:
– Да ну вас! Вечно вы из-за пустяков киснете! Забавная страшилка, и все! Нечего накручивать!
– Забавная, не забавная, но точно – страшилка, – угрюмо буркнул Сергей и почему-то поморщился.
Гришка обернулся к другу. Выразительно покрутил пальцем у виска и возмущенно спросил:
– Ты чего, Серый, на древнюю сказку купился? Это ж выдумка! От начала до конца. Не понимаешь, что ли?!
– Я и не говорю, что правда, – огрызнулся Сергей.
– А чего тогда выступаешь? Классная же история!
Гришка дружески шлепнул хмурого Сергея по плечу. Подошел к столу и включил настольную лампу. Коротко хохотнул и взял куклу в руки.
Лицо Светланы дрогнуло. Дина испуганно пискнула, ее карие глаза стали круглыми. Лена вдруг побледнела. Сергей окончательно помрачнел: его терзали дурные предчувствия.
А Гришка, не обращая на друзей внимания, внимательнейшим образом рассматривал тряпочную игрушку. Через минуту он удивленно присвистнул – сшитая якобы сотни лет назад, она до сих пор выглядела новенькой. Ни краски не потускнели, ни одежки не поизносились. Будто сегодня из мастерской.
Гришка сдвинул рыжие брови, размышляя – что изменилось в игрушке за годы?
Да ничего!
Все так же весело перезванивались серебристые крошечные бубенчики на остроконечном колпаке. Все так же радостно скалил в улыбке белоснежные зубы Петрушка. Все так же ярко краснели его круглые щеки. Вот только глаза…
– Ну и буркалы! – невольно поежился Гришка. – Какой идиот, интересно, постарался? Намалевал, тоже мне! Детишек пугать…
Хотя… если легенда правдива – Гришка нервно хохотнул: а такого просто не могло быть! – то в этом случае Панас придерживал свой норов, попадая в руки малышу. Как там вещунья древняя сказала? Кажется: «…злость-то свою сховай подале, отрок бессчастный, ведь мальца напугаешь да урока не сполнишь… тогда беда! Ведай – каждая детская слеза болью дикой для тебя обернется в сердце несуществующем…»