Галина Гончарова – Выбор (страница 61)
А на подносе пироги пышные, и пахнут так…
Помнила Устя пироги эти, ой как помнила!
Поднос взяла, Таньку кивком поблагодарила.
— Ася, дверь закрой!
Аксинья дверь закрыла, и к пирогу потянулась. Устя на нее смотрела спокойно, но сама куска с блюда не брала.
— А ты что ж? Устя?
— Не хочется мне, Асенька, не голодна я что-то…
— Ну, как знаешь.
Аксинья три пирога съесть успела, прежде, чем в сон ее заклонило. Девушка на лавку присела, зевнула.
— Пойду я, Устя?
— Да ложись здесь. Небось, недоспала ночью, о любви мечтала, — усмехнулась старшая сестра.
Аксинья еще раз зевнула.
Сонное зелье действовать начало, разговаривать — и то трудно было. Устя видела, как Аксинья ноги поджала, легла — и засопела тихонько.
Боярышня ее на лавку уложила поудобнее, одеялом укрыла малым не с головой, только косу выпростала, свечу погасила, сама в тень отступила, изготовилась.
Не для хорошего ее сонным зельем опоили в новой жизни, это уж точно! А для чего?
И часа не прошло — скрипнула дверь. Снова крысиная мордочка показалась Танькина, и снова Устя свою неумелость прокляла!
Будь она волхвой, знай она побольше, она бы сейчас так сделала, чтобы эта дрянь ей рассказала все! А она только ждать да наблюдать может!
Убить-то Таньку можно, да что от ее поганого трупа пользы? Знаний с того не прибудет, а шума будет много, а то и беды тоже. Проще подождать, да посмотреть, что к чему!
А смотреть долго не пришлось.
Устя с Аксиньей похожи, рядом их различить можно, а вот так, в полумраке под одеялом, что ты поймешь? Коса рыжая, комната боярышни, одежда богатая. А что боярышень Заболоцких две — не думает о таком подхалимка гадкая. И мысли не допускает, что пироги Аксинья съела, сама бы Танька в жизни не поделилась, вот других по себе и меряет!
А делать что будет гнусная гадина?
Вот над Аксиньей наклонилась, ножницы в руке сверкнули.
Устя напряглась, мало ли что задумала царицына подлиза. Но — нет, не произошло ничего опасного. У Аксиньи только локон срезали, по сторонам огляделись — и прочь из комнаты!
Устя за ней не пошла.
Нет, не боялась она, что сестре вред причинят. Скорее к Федору ее приворожить попробуют, или отворожить от нее Федора. Такое вреда не принесет. Более того, когда локон от одной боярышни, а имя другое заговаривают — и от приворота пользы не будет, не сработает он. Разве что самую чуточку.
Покушения на себя Устинья не боялась ничуточки, в тот раз ее не убили, и в этот не должны.
Или…?
Ведь погибла же глупая Верка?
Было такое. Но с Веркой Устя не о том думала, а сейчас… сейчас есть у нее время.
Устя к сундуку своему подошла, достала из него нож. Остальное есть все.
Огонь живой горит, чаша с водой найдется, пару капель крови она от Аксиньи получит, того и довольно, ей больше ничего и не надобно. Вот бы зелье сонное крепким оказалось! Хотя Усте много времени и не надо.
Недаром она у бабушки узнавала, что делать надобно и у Добряны спрашивала.
Сильно ее смерть Верки задела, очень сильно. А ведь вот так и ее достали бы, и любого из родных ее, и детей, и… и Бориса. Устя хотела защитить себя и своих близких, и могла это сделать. Хватило б силы!
Сейчас она ритуал на Аксинью сделает, а потом, когда хватит силенок, и на себя повторит. Пусть потом плачутся злодеи… сами и виноваты будут!
Глава 10
Если бы кто видел, что творит Устинья… ведьмой бы ее тут же обозвали, и заслуженно.
Поди, отличи ведьму от волхвы, сейчас-то, когда Устя ворожила, лицо ее казалось страшноватым даже.
Куда-то ушла юношеская свежесть, запали глаза, ввалились щеки, казалось, что Усте не семнадцать, а семьдесят. А может, и поболее, страшненько она выглядела, недобро, да и мало доброты в волшбе защитной, справедливость есть, зеркальная, но не благодать.
Боярышня первым делом вырвала у Аксиньи длинный рыжий волос. Сестрица родимая даже не шевельнулась во сне, и Устя аккуратно кольнула ее в палец, потревожила немного, да через минуту перевернулась Аксинья на другой бок и спать принялась дальше.
Выступила капелька крови, в которой Устя волосок и вымочила.
И заговорила тихо, медленно, раздельно, в каждое слово силу свою вкладывая.
Пальцы Устиньи принялись завязывать узлы на длинном волосе.
Девять узелков заняли свое место на волосе. Устя поднесла его к огню в плошке с углями.
Волос горел и противно вонял паленым, Устя не обращала на это внимания, продолжая сжигать его. Потом собрала частичку пепла и опустила руку в чашу с водой.
И ярко-ярко взметывается огонь в плошке.
Богиня услышала.
Богиня скрепила Устины слова.
Девушка посидела несколько минут, устало опустив голову на руки, а потом выдернула волос и у себя. Поморщилась от боли, но куда ей сейчас?
Не ко времени себя жалеть, могли ведь и ее волосы получить, или еще чего похуже придумать!
Защититься надобно самой, а там она и Борю защитит.
И Устя наново принялась вязать узелки, пришептывая наговор, и ощущая, как утекают силы.
Хоть и одарена она Живой, а все ж лучше не рисковать: повелось так, супротив клинка не талант свой выставляют — щит крепкий. Вот Устя его и выставила, и выстроила.
Пусть попробуют порчу навести! Чай, не обрадуются!
А остальное…
Приворот?
От приворота ее ворожба не защитит, не убережет. Но Устю приворожить не выйдет, любит она безумно. А Аксинью — тут бабушка надвое сказала. Потом подумала, и переговорила.
Когда она Ижорского любит, ее тоже приворожить не получится. А когда не любит… пусть ее лучше к Федору приворожат, чем к Михайле! Все полезнее будет!
Танька в покои зашла смело, не стучась.
Палаты царские велики, есть в них множество мест, о которых люди и не знают. Там горница пустая, здесь кладовочка не закрыта, потому как кроме старого хлама ничего в ней нет.