Галина Гончарова – Выбор (страница 54)
В той, черной жизни моей, куда как тяжелее мне было на них смотреть. Будь другая рядом с ним, теплая, любящая, настоящая, мне б тоже больно было, но не так.
Когда любимый человек счастлив, и тебе хорошо будет. Не с тобой у него счастье сложилось?
И такое бывает. Но когда любишь, за любимого только порадуешься.
А в той жизни… не любила его рунайка.
Не любила.
Пользовалась, силы сосала, с другими изменяла, предавала… и у меня сердце вдвойне болело. И за себя, и за него. И сейчас болит, сейчас тянет, но сейчас-то Боре всяко легче будет, чем в той, черной жизни.
И Илье, кстати, тоже. Паука я сожгла, ведьму приструнили, теперь Илюшке облегчение выйдет.
Надобно завтра с утра братцу написать… хотя как о таком напишешь? Аксинью попрошу ему пару слов передать, чай Илюшка поймет, а другим и дела до того не будет.
А я…
Я сегодня счастлива.
И больно мне за Борю, и радостно, что освободился он от цепей, но радости все же больше. Так-то мог он не верить мне до конца, мог к супруге своей вернуться. А сейчас — нет!
После такого никогда он рунайку не простит.
А еще…
Ежели совсем себе не лгать…
А вдруг у нас хоть что-то будет с ним?
Ну… хоть поцелуй! А ежели и то, что там я видела… ох, стоит только подумать уже щеки горят, и уши горят… только вот с Борей все правильно будет. И
Наверное, когда любимого человека порадовать хочешь, все можно сделать, и самой то в счастье будет. А когда с нелюбимым, с ненавистным… тут тебя хоть розами осыпь, все не впрок.
Не смогу я замуж за Федора выйти.
Теперь и подавно не смогу.
Лгать буду, невестой его считаться буду, сколько смогу, лишь бы в палатах царских задержаться, Боре полезной быть. Все сделаю. Но за Федьку замуж не пойду.
Поспать бы лечь, да не хочется. Терем шумит, волнуется, бегают все взад-вперед, даже через дверь то слышно. Что ж…
Надобно и правда лечь, да притвориться, что спала и не знаю ничего. Пусть завтра мне все рассказывают, а я буду слушать, глазами хлопать, ахать удивленно…
Сарафан в сундук уложить, сама на лавку, вытянуться — и дышать ровно, как прабабушка учила. Успокоиться мне надобно. Успокоиться, а как уснуть получится, еще лучше будет.
Вдох — выдох.
И снова вдох — выдох…
Скорее бы наступил рассвет!
— Любавушка, неладное в тереме!
Боярыня Пронская и днем бдила, и ночью бдила. А чего ей?
Муж умер уж лет пять как, дома сын старший заправляет, а у того своя жена, по матери выбранная. У нее характер такой же, а молодости да напора куда как больше.
Царица о том хорошо знала.
Куда Степаниде Андреевне податься?
Да только в терема царские. Тут у нее и горничка своя, и служанка своя, и дел завсегда хватает, а командовать да сплетни собирать она и в молодости была превеликая охотница. Главное, чтобы верность царице блюла… ну так она и старалась. Не всякая собака цепная так служить станет!
Любава про то знала, боярыню ценила, благодарила деньгами да подарками. Опять же, и дети боярыню уважают! Не бесполезная старуха она, которой только яблочки грызть и осталось. В царских палатах она, на службе царицыной!
И слово где шепнет, и подслушает чего, и в делах поможет.
Сама Степанида Андреевна и этим пользовалась. Пусть ценят! Но и отрабатывала, это уж наверняка.
Любава шевельнулась, на свою наперсницу поглядела.
— Что, Стеша? Неладное чего?
— Ой, неладное, государыня! Не то я б и не насмелилась тебя будить!
— Что?
— Вроде как рунайку приступ скрутил. Да такой, что помочь никто не мог, удержать вчетвером пытались, она и мужиков раскидала, ровно котят. Царя позвали, прибежал он — и разводиться решил. Вроде как патриарху указание дал монастырь для нее подобрать… это еще не точно, но вроде так!
— Разводиться? Монастырь?
Любава аж на кровати подскочила! Какие тут немощи телесные, тут хоть ты вставай и беги, да и мертвая побежишь!
Какой еще развод⁈
Какой монастырь⁈
Так все хорошо задумано было, сейчас Федя женится, детей заведет, а Борис-то бездетен. А там… кто его знает, что случиться с ним может? И на троне сыночек Феденька воссядет, и детки у него будут… может быть. А сейчас что?
Пасынок ведь и заново жениться может!
Рунайка-то еще чем удобна была… чужая она. Совсем чужая. Сильный род не стоит за ней, родные ее у крыльца не толкутся. А на ком другом Борис женится, да обрюхатит девку? Это ж всем планам как есть нарушение!
— Помоги одеться, поговорить мне с пасынком надобно.
— Государыня, — наперсница за одеждой не помчалась, — когда дозволишь еще слово молвить…
— Чего с тебя их — клещами тянуть⁈ Говори же!
— Государыня, не надобно тебе сейчас к нему.
— Это еще почему?
— Потому как государь с боярином Егором заперся, и кажись, пьют они. Закусь туда понесли холопы.
Любава тут же вставать передумала, назад откинулась. И правда, чего спешить?
Боярин Пущин ее крепко не любит, есть такое. Он вроде как и не связан с матерью Бориса родственными узами был, но, говорят, любил первую царицу крепко. Любил, и потом забыть не смог, и царю не простил, что тот повторно женился, и Любаве… ни к чему ей туда сейчас идти. Только лай пустой будет.
— Благодарствую, Степанидушка. Вот, возьми, не побрезгуй.
Чего б боярыне побрезговать перстнем золотым, с изумрудом крупным? Сцапала, ровно и не было колечка.
— Спасибо за милость, за ласку твою спасибо, государыня!
— Поди, послушай, что еще говорить будут, что происходить станет. А с утра тогда и доложишь мне, там и решать будем.
— Да, государыня.
— Иди, Степанидушка.
Боярыня ушла, Любава на подушки откинулась.
Что ж рунайку разобрало-то сейчас? Подождать не могла?
Ох как не ко времени… ускорять дело придется. Хотелось Феденьку на Красную Горку оженить, а придется перед Масленицей. *