Галина Гончарова – Выбор (страница 37)
— Разбужу, конечно. Спи, дитятко. Спи.
Устя уж третий сон видела, а Агафья все сидела и сидела у изголовья ее. Думала о своем.
Страшно ей становилось.
Любава Варваре Раенской кивнула, дверь в крестовую закрылаплотнее, чтобы не увидел никто. Варвара в горнице осталась, на стражу,считай, заступила, никого она в кмнату эту не пустит.
Разозлилась Любава сильно…
Сегодня Феденька считай, весь город на уши поставил! В приказ Разбойный приехал, там нашумел, потом в палатах царских скандал устроил… Борис его даже и не допустил к себе. Приказал Феде не мешать работать боярину Репьеву, да и дверью хлопнул.
Федя и пошел душу матушке изливать.
И такая она Устинья Заболоцкая, и хорошая,и добрая, и замечательная, и…
Да какая ж мать такое выдержит? Святая б взвыла, а Любава святостью никогда не страдала, и… еще не хватало, чтобы ее сын какую-то вертихвостку выше матери родной ставил! Она его носила — рожала она его рОстила, а он…
Грррррррр!
Тут еще и Руди пришел, попросил Любаву, чтобы не отсылали его из Россы… куда там! И тут Борька подгадил! Попробовала Любава,но Борис брови сдвинул, рявкнул грозно, пообещал, что завтра же Истерман в путь отправится. Чего ему?
Перекати-поле, ни вотчины нет у него, ни близких, съездит,да и вернется. А что надобен он Любаве… ничего, чай,не сотрется!
Начала расспрашивать царица Истермана, чем он так государя супротив себя настроил, поломался Руди чуток, да где ему супротив Любавы? Выдал он все и про Федьку, и про Заболоцкую… вот тут Любава и осерчала.
Да что ж это такое⁈
Опять эта гадина мекая⁈
Сначала ведьма из-за нее, теперь вот, Руди…
Мысль, что ведьма сама порчу наводила, сама и откатом получила, что Руди тоже пакости Федоровы прикрывал, что Устя тут и рядом бы стоять не стала… да что ей в голове у разъяренной бабы делать было?
Федя — сын, Руди… это Руди. Кто во всем виноват?
Понятно же, Устинья Заболоцкая. Вот с ней Любава сейчас и разберется, как сможет!
Любава шнурок дернула, занавесь ее от крестов да икон отсекла… вот так — ладно!
Нет, не порча это. И не сглаз, наверное. И сил у Любавы не так чтобы очень много.
Это чуточку другое… каждый человек так другому пожелать может,пакостные слова сказать, только не лягут они, не прицепятся, а Любава сейчас хотела сделать так, чтоб следующее же плохое пожелание этой Заболоцкой — правдой стало. Не проклинает она,ни к чему ей… это просто как крохотную трещинку приоткрыть, а уж какая змея через нее вползет — Бог весть. Не к Любаве, если что, следы приведут, на нее и не подумает никто.
И сил на такое надобно мало… у нее много-то и нет,почти человек она обычный. А и ничего,где сл не хватит, там злобы лютой она добавит…
Взяла Любава три свечи, миску с водой, яйцо сырое,нож вострый, зашептала заговор…
Свечи синими огнями загорелись, тени по стенам заметались…
— … как скорлупу надламываю, так и твоя защита треснет, проломится, как по яйцу трещины бегут, так и жизнь твоя треснет да разломится…
Все правильно делала Любава, как привыкли руки, спокойно ритуал шел до самого последнего момента… теперь надобно яйцо в руке раздавить, да рукой все свечи погасить. И сделано будет.
Кто уж пожелает Устинье Заболоцкой зла, какого…
Найдется и кому, и сколько, чай,отбор начался…
А дальше ничего и понять Любава не успела. Раздавила она яйцо — и руку вдруг болью прошило, от ладони до плеча самого, а потом грудь обхватило обручем, сжало,стиснуло…
Любава на пол осела с хрипом… не успела даже и пискнуть — от боли сознание потеряла.
А на груди Устиньи, под рубашкой да одеялом, никому и не заметно было, светлым солнышком коловорот вспыхнул. Не для Устиньи он дан был, а только и для нее сработал. На ком надет был, ту и защитил, и зло на саму Любаву отразил, да всемеро сильнее. Так оно и работает, все зло,что ты людям причинила — сам-семь к тебе вернется.
Не так все плохо было бы, да только в это же время Истерман, вино попивая дома, на Любаву сильно злился. Ругался словами черными… а там пары слов и достаточно было.
— Да чтоб ты,дура… — выгодна была Любава Истерману,потому не стал он ей желать сдохнуть. А вот что на язык легло, то и получилось. — Себе все ноги переломала! Даже такую мелочь у пасынка не выпросить! Дрянь! Чтоб у тебя язык твой поганый не ворочался…
Вот, как сказал,так и легло.
Но была Любава все же ведьмовской крови, хоть и слабенькой, хиленькой, а потому…
Когда два часа ее не было, встревожилась Варвара Раенская, в щелочку заглянула, да и ахнула. Мигом все утащила, убрала,и яйцо с черной, словно углем вымазанной скорлупой, вытерла, и мужа позвала, вместе они Любаву на кровать затащили, а там уж и лекарь прибежал, суетиться начал… к утру и ясно все стало, считай.
Ноги у Любавы отнялись, да язык с трудом ворочался. И лицо ровно судорогой свело.
Лежать ей, лежать и лечиться… *
Кого другого могли бы и отпеть скором времени, но Любава-то оправится, постепенно сила ее и проклятие растворит, и все щели залатает. Но для того время надобно…
И поползло по палатам государевым шепотками змеиными.
Рудольфус Истерман в санях сидел, на Россу смотрел.
Отправил его государь-таки в другие страны, и это сильно злило Руди. Будет тут самое интересное, самое важное, а он вдалеке? Так и вовсе от власти его ототрут! Но может, еще сможет он как-то извернуться? А покамест старался Руди в своей поездке хоть что хорошее найти, чтобы не сорваться на всех, да и сразу. Поди, по санному пути-то ехать легко, весело, с бубенцами, с перезвонами. Сюда он приезжал на корабле, и не посмотреть ничего было толком. Ох и крутило тогда Руди от несвежей корабельной пищи, от качки постоянной, а вонял он аки зверь лесной, дикий.
Не то сейчас: везут его со всеми радостями, услужают да угождают. Богатство есть у него, власть есть, возможности. И все же, все же…
МАЛО!
Одним словом Руди мог свое состояние описать.
Мало ему было!
Хоть и есть у него многое, а чего-то и не хватает! Иноземец он! И смотреть на него бояре так и будут, ровно на грязь какую, к каблуку присохшую. Мы тут на родине своей, а ты не сгодился, где родился? Наволочь ты пришлая, да и только!
Есть у него почет, да не тот. Уважение, да тоже не то: его как блажь царскую воспринимают. А земель нет у него. Еще государь Сокол иноземцам запретил на Россе землями владеть, только когда не менее пяти поколений семьи на земле Росской сменится, тогда и можно будет землицы дать им кусочек небольшой, когда заслужат. А до той поры — запрет, и соблюдают его государи свято.
Доходы с поместья какого подарить могут, но поместье все одно будет в руках государевых.
Есть у Руди дела торговые, да опять же, запрет государев крылья подрезает. Чем-то торговать и вовсе нельзя, а другим с такими пошлинами можно, что и сказать страшно.
Куда-то и вовсе не влезешь, своим тесно, бояре друг друга локтями отпихивают. Пробовал Руди кой-чего у Бориса добиться, да куда там! В том, что интересов государственных касается, царь и сам не поддастся, и бояре не дадут.
Таких денег, чтобы шесть поколений семьи его на золоте ели-пили, Руди и не заработать, и не украсть. На государственные-то должности иноземца тоже не возьмет никто. Опять запрет…
И — семья.
Хоть и была у Руди любовь безнадежная, и мужчины ему нравились, но семью-то заводить надобно! Род продолжать! А опять же — как и с кем?
Бояре от него нос воротят, даже совсем обедневшие. А те, кто могут за него дочь выдать — там своих бед столько, что Руди их век решать придется. Еще и считать будут, что ему благодеяние оказали.
Кого из Франконии али из Лемберга привезти?